Истинное имя Сирра для каждого коренного библийца было — Страх. Страх каждую весну стоял над пограничными селениями зеленым туманом возрожденных рощ, обступал границы бурным цветением крокусов, тюльпанов и маков. Сизый туман, тонкий лиловатый пар над лощинами, теплая морось на полях, снег на горных пиках, что сторожат или скрывают границу, пышные бороды лишайников и подушки мхов в подземельях — все это был Сирр. Он дерзко прорывался через тусклое небо золотом и синью миража, обводил утренние холмы рыжим сиянием пожара, вечерние — пурпуром жреческой мантии. Нависал сверху, теснил со всех сторон. Воздух и то по временам пахнул Сирром. Сирр владел пространством и временем, сменой времен года, мыслями и снами — всем тем, что нельзя ощупать руками, измерить метром и раскроить ножницами.

Небо Библа — и то, бывало, казалось гигантским камуфляжем.

Но это все была лирика и ненаучная фантастика.

По непроверенным, однако достоверным данным, любые подземные ходы, туннели сабвея, даже водопровод и канализация, не говоря уж о простецких переходах через улицу, где прятались от полиции скромные туземные торговцы, — все они были вотчиной Сирра. А ведь от библской чугунной жары только и спасения было — забраться куда поглубже, фешенебельные здания и те соединялись под землей широкими проходами, облицованными мрамором. Хочешь не хочешь, а рискуй по семь раз на дню. Страх и ужас становились прямой атмосферой существования, обступали со всех фронтов. При таком положении вещей спастись от них можно было единственным образом: притупить до фатализма. А в жизни с постоянной оглядкой на неизбежное зло, надо сказать, есть и некая уютность, как от сквозняка вблизи камина, заставляющего тесней прижиматься к истоку уюта и домашности.

Да, едва не забыли: Сирр и невест себе воровал, как и подобает прямому наследнику колена Вениаминова. Вообще-то всех пропавших без вести огульно списывали на беспокойного соседа.

…Весной и летом вокруг страны Библ веют песчаные бури, зимой снежные полотнища спускаются с небес, не доходя до земли, как полярное сияние, в осеннее междувременье оседает на всем едкая морось, что родит грибы и плесень — это также Сирр, но, может быть, библская реакция на его неотступность.

Сирр — это иная погода. Свет солнца над самим Библом приятно сумеречный из-за пелены, что ткется небесным сводом; но над зеркалом горных льдов и соляных озер пустыни он слепит глаза и убивает разум.

Туч в Библе не бывает: они наступают с Сирра, но по дороге роняют влагу в пески, ждущие с отверстым ртом. Дожди тоже суть Сирр. И снежинки тоже — не звезды с шестью или восемью концами (восемь и шесть — числа Сирра, тогда как Библ владеет цифрой пять), а сухая жесткая крупа. Библейская манна, шутят здесь. Ибо лишь от нее скудно родит земля Библа.

Мало что родит почва Библа, мало что на себе удерживает, и такие вольнодумцы, каким был Закария, говорят, что сие от утери главного стержня жизни, оттого что вынута кость и высосана кровь бытия и запечатана в сосуды, а потому ничто в этой стране не может стоять крепко и теряет свою плоть и кровь.

В Сирр можно попасть и по добру. Можно уйти через горные перевалы и пустыни — так поступают библские изгои. Ведет их, однако, не сама земная дорога, но смертельный риск, которому они подвергаются. Но для этого, в общем, и не нужны материальные знаки вроде гор, барханов и туннелей. Ибо можно уйти вместе с крылатой музыкой или со стихами — оттого им и не доверяют в Библе, — в ярости танца, в опьянении, во сне или «малой смерти» под влиянием самого безобидного из тутошних наркотиков. Про «большую смерть» никто не знает. Но никак не удается никому уйти в Сирр через книги: здешние библиотеки для того, может быть, и созданы, чтобы лишить печатный текст его силы и возгласить приоритет разумной культурности перед диким и дикарским бесовством.