— Ладно, пока я возьму — с моими женщинами поговорить, — вздохнул он.

Вот еще о чем надо сказать. Когда щенка уже несли на постоянное место пребывания, девицам и Эшу попалась на глаза собачья замухрышка, внизу живота которой тяжело моталась бахрома оттянутых сосков.

— Послушай, ты, случайно, не мамаша этого создания, — спросил Эшу в виде шутки, но как можно деликатней.

Сука не удостоила его ответом, только равнодушно скользнула взглядом, поворачивая за угол. Хотя, с другой стороны, ничем она не была похожа на пристойную мамашу, помимо редкостного совпадения событий. Ибо в том, что собака — даже две собаки — явились в сугубо кошачье окружение, заключалась если не великая тайна, то явно чей-то злой умысел.

Также и одна из вездесущих кошек, присутствовавших в момент выноса щенка, выгнула спину, распушилась на хвосте, лапах и загривке и такой вот гневной совушкой, с огромными глазами на плосконосом лице, стала удивительно хороша собою. В чем, вероятно, и заключался истинный смысл демонстрации, потому что на юного пришлеца она и не подумала покуситься.

Дома Эшу опустил ношу в круг своих женщин, которые как раз обе случились с работы, и выпрямился.

— Ну вот, постоянно у тебя проблемы, — вздохнула Син. — Так и липнет к тебе всё неблагонадежное.

— Прокорм, допустим, она себе найдет, — рассудительно ответила Анна. — Ишь как озирается на рюшечки и занавесочки, ищет, где разгуляться.

— Почему «она»? — спросил ее внук. — Ты же до щенка даже не дотрагивалась и обратную сторону пуза не изучала.

— Так не по пузу — по хитрой морде видать. Ага, вон и писает с приседом, а не навстоячку.

Эшу бросился вытирать лужицу (предвидя, что это лишь первое звено из той психологической цепочки, на которой он теперь будет сидеть) и тотчас же встретился с невинно-голубым взглядом — как ни странно, очень точно направленным. Ибо хотя глазки, еще вполне младенческие, не обрели еще никакого внятного выражения, однако подрагивающий ноздрями мокрый носик был явно нацелен на изучение внешнего мира — и в такой полноте и ясности, что куда там покойному Жан-Батисту Греную. И с тем же оттенком предположительно скромного потребления мирских ценностей во имя самых своих насущных нужд.

— Я, собственно, о даче подумал.

— А Кардан-то как обрадуется подружке! — подхватила Анна. — Ты ее, кстати, для соответствия Трансмиссией назови. Или там Шиной.

Что доказывало ее знание старинных автомобилей.

— И будешь ездить туда по два раза на дню, самое меньшее. Грудью кормить, — куда более спокойно заметила Син.

— Ну, тогда на конюшню.

— Это самое бы оно, — сказала Анна. — Хотя мои дружки и полные вегетарианцы, однако там много всякой плотоядной твари прозябает. И даже процветает, всем на удивление.

— Затопчут еще, — усомнилась ее дочь. — Или отравят какими-нибудь объедками. Ох, вижу, придется мне ткацкий стан разбирать.

— Да не погрызет она его, мамочка, вот увидишь! — обрадовался Эшу. — Разве что самую капельку.

— Ну конечно, где ей совладать с такой махиной, — заметила Анна. — Надеюсь, книгами она тоже побрезгует: пыльные и вообще…мягкая рухлядь.

— А я книги повыше переставлю, — успокоил ее внук.

На том и порешили.

Заметим, что с Карданом Эшу собачку познакомил, но гораздо позже. А поименовал, в знак садово-огородной направленности своих увлечений, Дряквой; название душистого цветочка напоминало и крякву, и брюкву, будучи на постимпрессионистский лад многозначным.