— У нас в доме я такой книги не помню, — удивилась Син, когда он привел на место своих дам. — Да и не могло быть у нашего отца книги такой хорошей сохранности. И у дяди Закарии тоже. Он если и работал, то на конкретного заказчика.

— Похоже на мое приданое, — ответила Анна. — Но не помню такого и понять в нем ничего не могу. Я что ж, и родимую грамоту забыла?

— Но это все равно Сирр, да? — спросил Эшу и не получил ответа.

Наконец все сошлись на том, что щенька сплавила книжищу вниз по лестнице — на ступенях обнаружились мельчайшие кожаные опилки, крупицы от золотого тиснения. Волокла в развернутом виде, потому что как еще иначе, при ее росте и силенках, да и рот совсем крошечный, неухватистый. А саму книгу, должно быть, Закария реставрировал незадолго до гибели и нарочно спрятал так, чтобы никому на глаза не попалась — и никому же в голову не могло прийти поискать. Впрочем Эшу сильно в последнем сомневался — от него никакой тайник бы не укрылся, ведь он на чердаке перебирал все до самого малого гвоздика.

— Дядя другое прятал. Ларчик, — внезапно подумал вслух Эшу. — Тот, что пропал.

Еще он вроде бы припомнил, что перенес из книжного развала наверх, желая в ней разобраться, некую отчаянно трухлявую штуковину, тоже первопечатную, также в телячьей шкуре и с похожими картинками, и была она смутно похожа на эту, блистательную. Но что с того?

На том дело и закрыли за непонятностью.

Новый смысл в деле появился совсем близко к концу года.

От постоянного сидения в сетях Эшу уже лет пять как подхватил вирус, который каким-то сложным образом подключился к его генетическим цепочкам и склонен был активироваться раз в году на Рождество. Так, по крайней мере, туповато и невразумительно объяснял врач, прикрепленный к Дому. Днем бывало еще ничего: перемежающаяся лихорадка сменялась душными приливами крови, зимний холод относил приливы в сторону, навевая сладкую дрожь, кружилась голова, временами глючило, но через чуждые образы все-таки ухитрялась просвечивать здешняя реальность. А вот ночью приходили вязкие, неизбывные кошмары о сражениях и славе. Росли волосы — от природы у Эшу были робкие начатки бороды, а тут прорастала львиная грива, как у Меровингов, смыкаясь с окаймляющей низ лица волосяной рекой Барбароссы. Скрипели, распрямляясь, суставы, смертно тянуло в позвоночнике. Утром же все исчезало, будто приснилось. И так добро, если неделю или две, а то и вообще целый месяц!

И однажды, в самый канун поворотной даты, Эшу, лежащему в гараже, приснилось совсем иное. Будто он спит и видит во сне, что взрослая Дряква лежит поперек его груди, щекоча отросшим мехом, а он поглаживает ее сквозь морок и приговаривает стихи.

Проснулся он рано, вполне здоровым и устоявшимся. Щенька с невинным видом лежала у низкого лежбища и усердно лизала ему нагой локоть.

— Она сделала со мной то же, что с книгой, — подумал он. — Переделала и обновила.

Оделся, вышел на мороз.

— Видно и правда, что счастье состоит в следовании обстоятельствам, — вслух подумал он.

По всему горизонту пылало в тумане дымное пламя, окрашивая землю в свой тревожный свет; небо казалось зыбким кристаллом, пространство — расплавленной твердью.

Год щенка плавно перетекал в Год Собаки.

Альдина & Эльзевира

После достопамятного инцидента с путешествием Син через сиррский «сабвей» (или «Метро имени Люка Бессона») и ее свадьбой, которая покрыла всё, что можно, но не всё, что должно было покрыть, ее оставили в Доме на третьих ролях.