Выбравшись в коридор, Лола оперлась на палочку и двинулась вперед, преувеличенно хромая. Она вспомнила роль Бабы-яги, но это был не совсем тот образ, в который сейчас требовалось вжиться: Баба-яга не только хромала, но еще и горбилась, всячески подчеркивая свой преклонный возраст, ей же сейчас нужно было играть молодую, избалованную женщину со сломанной ногой…

Увлекшись решением этой актерской задачи, Лола не сразу обратила внимание на высокую темноволосую девицу с загипсованной левой рукой, подвешенной на кокетливом красном шарфике. Очевидно, это и была Анжела из второго номера. Эта местная знаменитость о чем-то оживленно шушукалась с молодым врачом в конце коридора возле лифта. Увидев приближающуюся Лолу, Анжела фыркнула и сбежала по лестнице, напоследок бросив Владимиру Александровичу выразительный взгляд.

«Нарочно по лестнице побежала, — подумала Лола. — Чтобы меня унизить… мне-то с гипсом это не удастся…»

Она решила, наоборот, сыграть на своей слабости и беспомощности.

Воздев глаза к потолку, как кающаяся Мария Магдалина в Эрмитаже, она слегка пошатнулась и выставила вперед палку. Владимир Александрович бросился к ней на помощь, подхватил под локоть и озабоченно спросил:

— Вам нехорошо? Зря вы решились на прогулку! Пока вам нужен покой… проводить вас обратно в номер?

— Нужно двигаться… — проговорила Лола голосом, полным сдержанного страдания. — В этом номере я чувствую себя как в тюремной камере…

— Ну что вы, — молодой доктор заботливо повел ее по коридору, — мы стараемся обеспечить нашим пациентам максимально возможный комфорт…

— Как в комфортабельной тюремной камере, — смягчилась Лола и скосила глаза на своего спутника.

«Пожалуй, он симпатичный, — подумала она. — Даже очень симпатичный… впрочем, если я проторчу в этой дорогой богадельне еще несколько дней, мне и физкультурный врач покажется красавцем…»

Из столовой пахло борщом и котлетами с чесноком. У Лолы потекли слюнки, однако обоняние снова ее обмануло. Вместо борща и котлет на обед подали морковный суп-пюре и вываренную куриную грудку с гарниром из брюссельской капусты, все без масла и соли.

Уныло накалывая на вилку скользкие кочешки, Лола подумывала попросить Леню привезти хотя бы пачку соли. А лучше чего-нибудь посущественнее.

Они договорились, что будут звонить нечасто, однако Лола должна отчитаться о проделанной работе. А говорить-то нечего, ей даже не удалось завязать с Арбузовым пустяковый разговор, Леня будет недоволен. Но что она может сделать, если этот тип доступен только на балконе?

Тут ее размышления были прерваны появлением мужчины в гипсовом ошейнике, поверх которого вились буйные черные кудри.

— Разрешите представиться, — он сделал попытку церемонно поклониться, но ничего не вышло, — Каргопольский. Я — режиссер.

Из седьмого номера, вспомнила Лола.

Лола поймала себя на том, что рада и такому собеседнику, и пригласила его присесть. Они попивали зеленый чай и беседовали о театральных премьерах, о сценическом мастерстве и вообще об искусстве. Каргопольский оказался ярым приверженцем авангарда, особенно в театре, и утверждал на полном серьезе, что все классические пьесы нужно выбросить из репертуара, а режиссеров, которые их ставят, — казнить. Он очень горячился при разговоре, пытался жестикулировать, но получалось у него плохо — ошейник сковывал движения. Лола из вежливости поинтересовалась, что же с ним случилось. Оказалось, у режиссера производственная травма — сверху на сцену свалился софит, когда он показывал актрисе, что нужно делать, чтобы изобразить на сцене ломаную пишущую машинку.