|
Я не мог ни у кого спросить и даже в библиотеке не мог найти информации. А потом стал ловить разные слухи, то там, то тут, как бы невзначай что-то спрашивать. И выяснилось, что гомосексуализм — это вообще болезнь и почти преступление. Мне даже кошмары снились, что вот я прихожу в военкомат, на меня смотрят и пишут: «Не годен» и даже причину не указывают, потому что стыдно о таком писать в официальных документах. Но все же я надеялся, что никто никогда не заметит, изобретут какое-нибудь лекарство, и все встанет на свои места. — Андрей замолкает, как будто не может надышаться воспоминаниями, потом вздыхает тяжело и продолжает. — Когда отец погиб, для меня мир рухнул. Как будто погасили свет. Я блуждал в темноте своих терзаний, и он всегда был для меня маяком. Не стало его, не стало света. И я потерялся. Я стал таскаться по сомнительным квартирам со странными компаниями. Я начал пить, и черт знает, как мне удалось выбраться. Наверное, из-за мамы. Я чувствовал ответственность…
— Как думаешь, — встреваю, воспользовавшись паузой. — Если бы твой отец узнал о тебе, он бы тебя принял? — Думаю, нет, никогда. Не потому, что он был плохим, и он не был. Просто геев тогда не существовало. В их реальности, понимаешь? Был гомосексуализм как непонятное, чуждое советскому менталитету, то ли движение, то ли криминальное увлечение, то ли заболевание. Но геев в нашей стране не было. По крайней мере, в той стране, в которой жили мои родители. Это как рассказать кому-то сейчас, что ты пришелец с другой планеты, и тогда черта с два кто-то поверит, что ты прилетел с миром. — А твоя мама? — Она никогда бы не узнала. — Ты бы всю жизнь скрывал от нее? — Да. Андрей становится вдруг очень грустным. Видно, прошлое затянуло его в зыбучие пески. А я уже не могу остановиться. Я влез в его душу, и мне хочется побыть там подольше. Мне там нравится, потому что у него прекрасная душа, хоть и исцарапанная вдоль и поперек. И среди многочисленных шрамов, давно затянувшихся и совсем свежих, я могу различить те, что оставил сам. Мне становится стыдно за себя и еще больше за маму. — Скажи, если бы тетя Настя ничего не выяснила, ты бы так и жил с мамой? — Знаешь, Юр, — Андрей смотрит на меня сквозь темноту комнаты, и взгляд его пробирает до костей. — Это непросто объяснить. Это как если бы тебе пришлось жить с мужчиной всю жизнь. Да, возможно, тайно встречаться с любимой девушкой, но жить с мужчиной, целовать его, ложиться каждый вечер в одну постель, обнимать на людях… Ради чего ты бы смог на такое пойти? Я задумываюсь. От этого примера у меня мороз по коже, потому что я бы ни за что так не смог. Да никто бы не смог, черт побери! Но никто не смотрит на это под таким углом. А ведь Андрей прав, ведь все именно так. — Не ради чего, — отвечаю. — Я бы не смог. Ложиться в одну постель вообще без вариантов. То есть, я нормально к этому отношусь, ты же знаешь… — Не оправдывайся, Юр, — прерывает он. — Я все понимаю. Просто хочу, чтобы и ты понял. Для меня так же с женщинами. А ради своего сына ты смог бы? Чтобы быть рядом? — Думаю, нет, — мотаю головой и впервые, наверное, всерьез понимаю, почему отцу пришлось уйти. |
