‑ Могу ли я узнать?..

‑ Нет, не можешь. Но теперь я прошу принести мне сока. Пожалуйста, апельсинового.

‑ Сию минуту. ‑ Я отложил ножницы и пошел на кухню. У нас стояли две бутылки на подоконнике и еще несколько в холодильнике. Я снова выглянул в салон. ‑ Тебе холодного или теплого? ‑ крикнул я. Никакого ответа. ‑ Клаудия? ‑ Ее место опустело. Она стояла возле полки, с мокрыми волосами, пелерина как дождевик. Что такое? Клаудия увидела меня и быстро закрыла сумочку.

‑ Что ты делаешь? ‑ спросил я и посмотрел на свои флаконы и трофеи. Там что‑то переменилось. Я тут же понял, в чем дело. Вместо четырех призов теперь на полке стояли пять. ‑ Это ты поставила туда мой трофей?

Клаудия смотрела на меня с откровенной враждебностью.

‑ Ты принесла трофей из редакции? Александра взяла его, чтобы сфотографировать.

Клаудия не отвечала.

Александра. Пирамида. Рана. Острый предмет.

Клаудия медленно поставила сумочку на пол.

‑ Клаудия ‑ ты?

Она медленно стащила с шеи полотенце, я взял его, молча, словно слуга. Она барахталась в пелерине, словно птица в сетке, я помог ей выпутаться. И при этом не отрывал от нее взгляда. Она была бледна, больше ничего. Глаза окружены красной каемкой.

‑ Я просто не верю.

‑ Пожалуй, так будет лучше, ‑ тихо проговорила она.

‑ Лучше? ‑ Мне захотелось выскочить из салона и бежать прочь с Ханс‑Сакс‑штрассе, подальше от всей этой нелепой жизни. ‑ Давай немного пройдемся, ‑ предложил я.

Куда‑нибудь, где тихо. К Старому кладбищу.

‑ Клаудия, что произошло в тот вечер?

Она не ответила. Лишь молча шла рядом. Слышала ли она вообще мой вопрос?

За железными воротами кладбища, под высокими деревьями воздух был чистый и прохладный. По обе стороны от дорожки виднелись замшелые надгробные камни и покосившиеся скамьи. Под ногами шуршал песок.

‑ Как это случилось? ‑ спросил я еще раз. Клаудия спрятала руки под мышками.

‑ Я любила Клеменса.

‑ Клеменса? Клеменса Зандера?

Клаудия кивнула. Мы продолжали медленно идти.

‑ Ты помнишь ту вечеринку у Александры? Когда утром ступеньки были усыпаны разноцветными лепестками роз? Все думали, что тот цветочный ковер предназначался Александре. Она и сама в этом не сомневалась. Но ковер был насыпан ради меня. Клеменс и его розы. У него была своя страсть. Всегда розы. Я спрашиваю себя, сколько их было за это время. Пожалуй, тысячи.

‑ Ты и Клеменс? С каких пор?

‑ Мы держали себя безупречно. Никаких особенных знаков внимания, поцелуев при всех. Никакой нежности, всегда лишь дружеские отношения. Деловой тон, как полагается коллегам. Лишь один раз вместе прогулялись до Розенкавалирплац. В отель мы приходили всегда с разных сторон. Всегда в один и тот же номер. Иногда нам были видны с постели Альпы. С тем, что он женат, я смирилась. Ведь это случилось еще до нашей эры. Его семья ‑ это было другое его счастье. Как‑то я подошла к его дому, в воскресный день, увидела возле гаража детский велосипед. В саду звякала посуда, оттуда тянуло свежесваренным кофе. Тогда я решила: эти вещи меня просто не касаются. Я стерла из сознания мысли о его семье. И успокоилась. Но тут я забеременела. И все переменилось. Мне стала нужна семья. Я требовала, чтобы он сделал выбор. Его глаза ответили мне «нет». Мы договорились все спокойно обсудить. Как раз в тот вечер.

‑ В ту среду?

‑ У себя в кабинете я написала наш условленный пароль и прикрепила среди подписей под снимками. Я думала, что Клеменс уже там, в «Арабелле». Ну разве не безумие? Каждый месяц я пишу в журнале об отношениях партнеров в браке, о сексе, психологии, подробно рассматриваю разные точки зрения и варианты стратегии ‑ какие только можно себе представить. И потом забываю про все ‑ заметь, именно я. Но я вовсе не собиралась его шантажировать, лишь мечтала о счастье именно с ним.