К раздражённому фырканью старой тягловой лошади добавились всё более страдальческие стоны Брюера. Я слез с телеги, осознав, какая неуверенность перед предстоящей задачей меня охватила. «Чего тут бояться?», спрашивал я себя, уставившись на мерцающие очертания входа. «Она может ему помочь, или не может».

И всё же я колебался, и на переднем плане в голове нависли воспоминания о цепаре. А ещё я всё увереннее чувствовал, что если бы Эвадина об этом услышала, то определённо косо посмотрела бы на то, что я ищу помощи у каэритской ведьмы.

— Несём или нет? — спросила Тория с задней части телеги. Она держала руку Брюера — когда тряская телега выехала из лагеря, тот перестал лежать неподвижно и начал метаться слишком сильно.

Но решение уплыло из моих рук — вход в укрытие открылся, и появилась его обитательница. Во мраке две ромбовидные дыры на мешке казались бездонными, а глаза не отражали ни отблеска от факела сэра Уилхема. Он отправился с нами довольно охотно — чтобы попробовать сбежать, если представится возможность, решил я. Впрочем, пока навстречу попадалось довольно много солдат, по большей части в состоянии агрессивного опьянения, и это подавляло любые подобные мысли.

Ведьма в Мешке прошла мимо меня и заглянула за борт телеги на раненого, не обращая внимания на моё приветствие.

— Отравленная стрела, — сказал я, когда она продолжала молча смотреть. — Мы не знаем, какой яд. — Я замолчал, глядя, как изменилась форма мешка, когда она наклонила голову и придвинулась поближе к Брюеру. Я услышал, что она несколько раз принюхалась, а пото́м выпрямилась, и чёрные дыры глаз повернулись ко мне.

— Мы можем заплатить, — сказал я, махнув Тории, которая послушно передала мне мешок с доспехами Уилхема. — Отличные доспехи. Стоят целых пятьдесят летинов, если верить их прежнему владельцу здесь…

Тогда Ведьма в Мешке заговорила, и её голос доносился через ткань влажным хрипом. Слова были различимы, но лишь едва-едва, словно губы настолько изуродованы, что не могли точно произносить их:

— Доспехи мне не нужны. — Она подошла ближе, и мне пришлось сдерживать инстинктивное желание попятиться. Эта женщина издавала любопытный землистый аромат, как лес, поцелованный первым осенним дождём. На самом деле пахло не так уж плохо, но выбивало из колеи. Люди так не пахнут.

— Но, — продолжала она, и мешок пульсировал от её слов, — плату я возьму.

— У меня… — Мой голос стих и, как и прежде, взгляд приковали бездны-близнецы её глаз. — У меня есть несколько монет…

— Твои слова, твоё… — она подняла руки, которые в свете факела выглядели бледными и удивительно чистыми, и изобразила как перо двигается над пергаментом, — искусство. Такова будет плата.

Я согласно кивнул.

— Я напишу, что скажете.

Дыры глаз тихо рассматривали меня ещё один удар сердца.

— Заносите, — сказала она, возвращаясь в укрытие, и исчезла внутри, оставив вход открытым.

— Как она узнала, что ты писарь? — спросила Тория, пока мы выволакивали слабо сопротивляющегося Брюера из телеги.

— Слышала, как говорили люди Гулатта, — ответил я. На самом деле я сомневался, что во время моей перепалки с сержантом Лебасом Ведьма в Мешке могла расслышать его слова.