Брюер посмотрел на меня, изогнув бровь и, получив в ответ пожатие плечами, поставил коротышку на краю рва.

— Ладно, — сказал он. — Какое именно предупреждение?

Нарушитель оглянулся, наморщив перепачканный навозом лоб, а потом шёпотом ответил:

— Надо быть осторожным, чтобы они не услышали.

Брюер поджал губы, наклонился вперёд и проговорил таким же шёпотом:

— И кто же эти «они»?

— Малициты, конечно. — Он снова заозирался и перешёл с шёпота на шипение: — Они думают, что я их не вижу, но я-то вижу. Они поразили каждый уголок этого порта и живут здесь долгие годы. И теперь, когда здесь мученица Эвадина, я боюсь того, что они натворят.

Брюер мрачно кивнул.

— Но видеть их можешь только ты?

— Я вижу их настоящие лица, которые они прячут за украденными масками из плоти. — Он посмотрел на верхние окна дома. — Один из них лорд обмена.

— Да ну? — Брови Брюера взмыли, демонстрируя, как он потрясён. — А кто ещё?

— Мастер Экалд, пекарь с улицы Кроссмарк. И его жена, а ещё их отродье, мелкий жирный говнюк. Так же скупщик с десятого причала, и вороватый писарь из переулка Миддлрич…

— Ну и списочек, — сказал, выпрямляясь, Брюер, и развернул мужичонку. — Иди-ка ты домой и запиши его.

— Я не умею писать…

Его слова сменились жалобными криками, когда сапог Брюера соединился с его задницей, отправив его в ров.

— Тогда сдрисни и учись!

Коротышка некоторое время барахтался во рву, выбулькивая потоки обвинений, включавших, наверное, всех лавочников и важных людей, которых он только встречал. Замолчал он наконец, когда кто-то из верующих за рвом устал от этих криков и начал бросать в него мусор. Выбравшись из рва, он огорчённо зыркнул на Брюера, несомненно добавив его в список замаскированных плотью злодеев, а потом зашагал во мрак.

— А раньше приходила женщина, утверждавшая, что она — мать Помазанной Леди, — сказал Брюер. — Когда я заметил ей, что с виду она примерно того же возраста, она сказала, что рождение случилось посредством союза с Серафилем, который с тех пор хранит её молодой. Для матери Воскресшей мученицы она ругалась настолько грязно, что могла бы посрамить и Торию.

— Как, по-твоему, что бы об этом подумала восходящая Сильда? — спросил я, кивнув на толпу за рвом. После проповеди она поредела, но задержались ещё сотни человек, которые в своей набожности собирались вокруг костров. То и дело раздавались кличи «Щит и меч!» и «Внимайте Воскресшей мученице!». Мне они казались в равной степени раздражающими и тревожащими.

— Этого не узнать, — ответил Брюер, хотя по неловкости в его глазах я понял, что он не раз обдумывал этот вопрос. — Ты же записывал её завещание, — указал он. — Разве сам не знаешь?

— Она многое предвидела, но только не это. — Я перевёл взгляд на окно Эвадины, уже закрытое ставнями, за которыми сиял яркий свет. — Только не её.

— И всё же, вот она, настоящая живая мученица, реальная, как ты или я. — На его широком грубом лице появилась напряжённая, но искренняя улыбка человека, довольного тем местом, куда его поставила жизнь. И хотя я знал, насколько бессмысленно спрашивать его о путешествии со мной и Торией, но теперь понял, что это ещё и опасно.

— Думаю, восходящая была бы… довольна, увидев, как награждена твоя вера, — сказал я, и он смущённо наморщил лоб.