Я ожидал какого-нибудь предупреждающего рыка или по крайней мере злобного взгляда, но цепарь лишь ловкими движениями быстро повернул ключ и снял оковы. Отступив назад с кандалами в руке, он жестом указал Тории выбираться, что она и сделала с некоторыми трудностями, стиснув зубы от напряжения, поскольку тело отвыкло двигаться. Едва её ноги коснулись земли, как каэрит положил ей руку на плечо, заставив опуститься на колени. Он нагнулся, и я потерял их из вида, услышав лязг цепей, которые продевали через спицы колеса.

Выпрямившись, цепарь нагнулся в телегу, чтобы снять мои кандалы. Выражение его лица при этом сменилось от невыразительной осторожности до явного, пусть и приглушённого, веселья. Я видел, как искривились его губы, когда он встретился со мной взглядом, а руки работали с доведённой до совершенства точностью, освобождая мои запястья. Моя уверенность несколько поутихла, когда я понял, что он выглядит как человек, которого веселит своя шутка.

Отступив назад, он качнул косматой головой, приглашая выйти. Всё время взаперти я пытался разрабатывать мышцы ноги и руки, сгибая и разгибая их всякий раз, когда наш пленитель отворачивался, но всё равно вылезать из клетки оказалось больно, равно как и чувствовать морозную землю под ногами, замотанными в тряпки.

Не сейчас, предупредил я себя, сгорбившись от приступов разнообразной боли и бросая краткие взгляды на окружающую местность. Которая, впрочем, выглядела всё так же — только трава, да туман, и ни дерева, ни холма в поле зрения. По крайней мере, так легче выбирать маршрут. Подожди, пока он не попытается снова надеть цепи. Сиди тихо и мирно, как побеждённый пленник, а потом быстро бодни его по носу и давай дёру.

Помимо воли я задержал взгляд на Тории, всего на миг. Она сидела на холодной земле, расставив ноги и руки так, что казалось, будто она обнимает колесо телеги, и смотрела на меня с суровой покорностью. Её вид меня немного успокоил — мы оба знали, что только один из нас сбежит из клетки, и в её взгляде я не заметил осуждения. Но всё же чувство вины за то, что оставляю её одну, оказалось сильным и неожиданным.

— Держи.

Я дёрнулся от звука голоса цепаря. Он говорил со странной интонацией, с незнакомым ритмичным акцентом. От потрясения, что он разговаривает по-альбермайнски, я не поймал ключ, который он мне бросил. Тот выскользнул из моих неловких рук и упал в колею на дорогу, и мне пришлось сгибать протестующую спину, чтобы поднять его. Подняв глаза, я увидел, что каэрит указывает пальцем на труп Спящего Борова.

— Ты не хочешь с ним ехать, — сказал цепарь со своим странным акцентом, тщательно выговаривая слова, как человек, не рождённый в этом языке. — Ты его и вытаскивай.

Я уже приготовился к насилию, и это внезапное отсутствие цепей и сдерживающих рук погрузило меня в состояние растерянной нерешительности. Цепарь стоял и смотрел на меня, с любопытством наклонив голову и с лёгким оттенком весёлости на лице. Он был в добрых шести шагах от меня — приличное расстояние для парня, который привык ускользать от нападающих мужчин.

— Да, — сказал он, и изгиб его губ растянулся в полноценную улыбку, — ты можешь бежать. — Он указал на окружающие болота. — Я не буду преследовать. И они тоже. — Он дёрнул головой в сторону охранников на лошадях. Я отметил, что, в отличие от него, им совсем не весело, и они даже не пошевелились, чтобы подъехать ближе. Я знал, что они из тех, для кого жестокость — это отдых, но сейчас их поведение пугало даже сильнее, чем рвение. Они сидели в сёдлах, глядя на разворачивающуюся драму осторожно, но твёрдо, как люди, которые не в силах отвести взгляд от мерзкого представления.