— Сначала было четверо. — Цепарь пожал крупными плечами. — Зимой урожай скуден, и новый герцог Марки обожает вешать.

Сержант явно хотел поскорее с этим покончить, но один взгляд на Торию и меня заставил его помедлить.

— За этих полную стоимость дать не могу, — сообщил он, скривив тупое лицо. — В их состоянии они и недели не протянут.

— Ты ошибаешься, — ответил цепарь. Больше он ничего не сказал, и только смотрел на сержанта, пока тот не согласился встретиться с ним взглядом. Я видел, что сержант привык к властности и жестокости, присущей его роли здесь, но демонстрировал практически такую же реакцию на цепаря, как и охранники на дороге. И всё же, то ли из-за гордости, то ли из-за глупости, он не мог позволить себя запугать, а потому стиснул зубы, помрачнел и спросил:

— С чего это?

Цепарь как будто бы не обиделся на то, что его слова подвергают сомнению, а только указал на меня пальцем и спокойным тоном ответил:

— Этот протянет долгие годы и в конце концов постарается сбежать. Внимательно наблюдайте за ним. А эта… — его палец указал на Торию, — не столь… важна. Но она сильнее, чем кажется. — Он убрал от нас руку и протянул открытую ладонь сержанту. — В любом случае, их труд здесь принесёт прибыль твоему господину, следовательно, я требую полной оплаты.

Я увидел, как на лице сержанта разыгралась маленькая война — мышцы сокращались, морщины углублялись, он сражался с инстинктивным желанием обострить это разногласие. Ненависть сражалась со страхом, пока не победил последний — по моему опыту он обычно сильнее — и сержант потянулся к кошельку на поясе.

Получив свои сорок шеков, цепарь повернулся к своей телеге, но вдруг замешкался и развернулся ко мне. Я не собирался особенно вызывающе таращиться на него. Все дни после испытания на дороге я получал даже меньше еды, чем прежде, и потому, кроме голода, в моей голове мало что осталось. Однако цепарь, наверное, различил что-то в моём внешнем виде, поскольку шагнул вперёд, и огнеподобные отметины на его лбу сжались, когда он нахмурился. Если бы не истощение и сонное состояние, я бы, наверное, опознал его выражение лица как страх, который нарастает из-за очень серьёзной недооценки, но это осознание пришло позднее. В тот миг в ответ на его пристальный взгляд я мог лишь равнодушно смотреть тупыми глазами, а мой разум сосредоточился на возможности того, что эти новые пленители меня накормят.

— Минутку, — сказал цепарь сержанту, подняв свой кошелёк. — Я выкуплю этого обратно…

— Не могу, — прервал его сержант, вежливо, но с явным удовлетворением, и поднял счётную палочку с двумя новыми насечками. — Видишь, уже пометил палку. Его светлость ужасно любит проверять палки каждый день.

Я увидел, как цепарь немного пригнулся, красные отметины на его лице приобрели более глубокий оттенок.

— Я заплачу вдвойне, — сказал он, распуская завязки на кошельке.

Тут сержант помедлил, но даже перспективы получить дополнительные монеты не хватило, чтобы отказаться от удовольствия позлить цепаря. Да, страх обычно побеждает ненависть, но страх же её и усиливает.

— Слишком поздно, — с явным облегчением проговорил сержант. — А теперь, — продолжал он, многозначительно глянув на солдат поблизости, — думаю, пора тебе куда-нибудь убрать отсюда свою языческую каэритскую жопу. Сам знаешь, мои ребята не любят, когда ты задерживаешься.

Цепарь в последний раз бросил на меня раздражённый взгляд, и с его губ слетело тихое шипение. Потом он что-то сказал, короткую фразу на том же языке, на котором говорил с Райтом:

— Эорнлишь дьен тира.