Ему хотелось вытянуть руки, раздвинуть всех, кто перед ним. Антон уперся в спину, обтянутую клетчатой тканью. От нее пахло стиральным порошком. И еще — лимоном. Лимоном! Как чай в поезде. Он налег плечом с новой силой, тесня парнишку.

— Ты чего, отец? — пробасил малый.

— Уступи дорогу, с-сынок, — процедил он и прорвался вперед.

«Птиц не гладить!» — прочитал он призыв. А он и не собирался! Волна мальчишеского задора взорвалась внутри. Если гладить, то не птиц! «Клюются!» — прочитал он следующее предупреждение. Ишь, какие. Могли бы не клеваться, а целоваться.

Он подступил к столику. За ним сидела блондинка с фотографии.

Ноги обмякли. Зря старался. Он обвел глазами загончик со страусятами, там суетились еще две, похожие на эту блондинку. Понятно — целое семейство — мать, дочь и внучка.

Он скользнул взглядом по птицам, они показались ему если не уродливыми, то вовсе не симпатичными. Куда такая длиннющая шея? Ноги — ходули, ужас.

— А вы не знаете, — забормотал он, понимая, что нельзя в магазине белья спрашивать про соль, но все же закончил вопрос: — Где… перчатки?

— Из страусовой кожи? — охотно отозвалась блондинка. — Будут. Приходите через год.

— Вот спасибо. — Он улыбнулся, насколько мог, благодарно.

Она тоже, как улыбалась страусу на фотографии. Антон попятился, словно испугался — протянет руки и обнимет его за шею.

Антон бродил по солнечному дню, в котором чего только не было. Он следил за поросячьими бегами, пожалев, что не поставил на самого тощего, который прискакал — именно так, а не прибежал — первым. Осмотрел косматых овец с ягнятами, но при всем при том везде искал ее лицо.

Не было. Не нашел ее нигде, даже в павильоне легкой промышленности. Смешно было надеяться. Он не знает — хозяйка она, художница или вязальщица? Вязальщица, наверняка.

Кто же еще мог повязать его вот так, даже не сказав своего имени?

20

Кирилл долго ждал Ирину, сидя в машине. Он разложил карту Москвы на коленях, пытаясь найти самый беспробочный маршрут от Никитских ворот в Марьино. Он все еще плохо знал Москву, потел за рулем так сильно, что по приезде домой сразу вставал под душ. Но ничего, успокаивал он себя, преодолеем и это.

Ирина всякий раз предлагала сесть за руль, чтобы провезти его по городу. Она давно научилась водить машину. Москва — ее дом. Московские улицы — коридоры. Ей ловко и уютно даже в самом забитом переулке. Но Кирилл хотел сам.

— Ну как? Победа? — Кирилл сложил карту и сунул в «бардачок».

— Да нет, — ответила она, усаживаясь рядом. — Не существует такой формулы, и у этих тоже.

— Брось. — Он даже покраснел от неудовольствия. — Значит, ты не смогла договориться.

Ирина разозлилась:

— Иди сходи сам. Хоть сейчас. Могу проводить.

Он молчал.

— Ученые работают. Они говорят, что от смеха давятся, когда читают рапорты: ура, нашли! Есть формула скорости старения!

— Ладно. Я все понял. У тебя агрессивное настроение, — отчетливо и громко заявил он.

Кирилл надулся, Ирина видела это по его бороде, которая под углом тридцать градусов воткнулась в грудь. Она с неодобрением оглядела его толстовку неряшливого грязно-серого цвета. Он сам ее купил, Ирина терпеть не могла эту вещь.

Но, одернула она себя, в последнее время она много чего не могла терпеть.