Последний монтаж был окончательным и полноценным. Собранную коробку демонтировать не стали. Провели, как положено, замоноличивание швов, залили все стыки раствором, проверили герметичность. Затем начали внутреннюю отделку, решив использовать коробку как заводскую контору. Крышу, естественно, делать не стали — это была всё-таки экспериментальная постройка, предназначенная для отработки технологии монтажа стен.

Около шести часов утра первого июня в этой новой конторе завода собрались все ответственные инженерные кадры завода и управления. В помещении пахло свежей штукатуркой и краской. Стены ещё не просохли окончательно, но контора уже выглядела вполне пригодной для работы. Надо было провести последнюю сверку часов и принять окончательное решение: начинать ли сегодня монтаж первого панельного дома на подготовленной стройплощадке в Верхнем посёлке Тракторного завода.

Все работяги, которые непосредственно будут задействованы на первом монтаже, были отправлены в двадцать два часа по домам с задачей отдохнуть, привести себя в порядок внешне и внутренне, обязательно побриться и завтра в десять ноль-ноль быть на рабочих местах. Хотели, чтобы люди были свежими, выспавшимися, готовыми к ответственной работе.

У меня, честно говоря, какой-то мандраж. Прямо в буквальном смысле чувствую, как внутри что-то трясётся. Руки слегка дрожат, в животе неприятное щекотание. Вот уж не думал, что я так буду переживать. За всю войну такого волнения не испытывал.

Доклад собирался делать, естественно, Илья Борисович. Он, в отличие от меня, совершенно спокоен и даже иронично поглядывает на меня, с трудом сдерживая улыбку. Гольдман вообще был человеком невозмутимым, его трудно было вывести из равновесия.

— Что, Георгий Васильевич, нервничаешь? — тихо спросил он, подойдя ближе.

— Признаться, да, — ответил я так же тихо. — Сам не ожидал.

— Это нормально. Значит, дело действительно важное делаем.

Но доклад не состоялся. Гольдман уже было собрался открыть рот, как неожиданно появился Виктор Семёнович. По его сияющему и довольному виду было понятно, что известие он нам привёз какое-то очень приятное. Глаза блестели, на лице играла улыбка, походка была лёгкой и уверенной.

— Ну что, братцы, готовитесь к новым ударным свершениям? — он с хитрым прищуром оглядел собравшихся. — А у меня для всех вас просто потрясающие новости из Москвы. Кто отгадает, тому коньяк и плитку шоколада «Гвардейский».

Этот уже легендарный шоколад был выпущен в 1942 году фабрикой «Красный Октябрь» в честь разгрома фашистов под Москвой и входил в состав пайков лётчиков и подводников, а также женщин-фронтовичек взамен их табачного довольствия. Достать такую плитку было большой удачей.

— А давайте мы по-другому поступим, — тут же предложил Гольдман с усмешкой. — Мы не отгадываем, Виктор Семёнович, вы говорите, в чём дело, а мы коньяк и шоколад делим на всех поровну. Так будет справедливее.

— Хитрый мужик ты, Илья Борисович, — рассмеялся Андреев. — На мякине тебя не проведёшь. Ну что, какое предложение принимаем: моё или то-ва-ри-ща директора?

Естественно, прошло предложение Гольдмана. Все согласно закивали головами. Виктор Семёнович достал из кармана сложенный листок бумаги, развернул его и начал читать.

— Ну, дело ваше. Так вот, товарищи. Ночью из Москвы пришла телефонограмма, — он сделал паузу, оглядел всех присутствующих. — Наш завод включён в перечень стратегических предприятий страны.