Владимир Фёдорович со своими сыном и зятем молча идут рядом, внимательно осматривая конструкции. Вопросов пока никто не задаёт, изучают, оценивают. Вроде бы всё в полном порядке, и чего языком без толку молотить, когда дело говорит само за себя. Закончив тщательный обход первого этажа, внимательно осмотрев все помещения и узлы, опять оценив подготовку этажа к испытаниям, мы выходим на лестничную площадку, и я спрашиваю:

— Товарищи, вопросы есть? Предложения, замечания? — это адресовано ко всем присутствующим, но отвечает, как старший, Владимир Фёдорович.

— Вопросов и предложений пока нет, Георгий Васильевич. Всё понятно, работа сделана качественно. Надо дальше смотреть.

— Тогда идём выше, — кивнул я.

В таком же режиме неспешного и внимательного осмотра мы проходим весь первый подъезд, этаж за этажом, а затем переходим ко второму подъезду. Установка всякой сантехники, труб и приборов, и монтаж электрики, проводки и выключателей, шла параллельно на втором этаже обоих подъездов.

По вертикально установленной на третьем этаже временной сварной металлической лестнице мы поднимаемся на крышу коробки, на самый верх. Первым, соблюдая меры безопасности, поднялся Блинов, осмотрелся. Я подал ему свои костыли, и медленно, но уверенно, держась за перила, поднялся следом за ним на крышу коробки.

Ко мне сразу же подошёл бригадир, руководитель всех работ по устройству крыши, мужик опытный и ответственный.

— Завтра к полудню всё закончим полностью, Георгий Васильевич, — доложил он. — Есть большая претензия к организации работ: освещение вечером и особенно ночью очень плохое, работать трудно. Люди устают, глаза напрягаются.

— А по всему остальному какие-то замечания есть? — спросил я, хотя про плохое освещение я и сам прекрасно знаю. Виктор Семёнович должен был обратиться к генералу с официальной просьбой временно передать нам несколько мощных зенитных прожекторов для освещения стройплощадки.

Опасность налёта немецкой авиации на Сталинград уже резко уменьшилась после нашей победы, и это вполне реально осуществить, техника есть. Но если не получится договориться по каким-то причинам, то ночной смены просто не будет, работать в темноте опасно.

— По остальному претензий нет, всё идёт нормально.

На устройстве крыши инспектировать детально, на самом деле, особо нечего. Народ здесь собран опытный, многие ещё до войны этим занимались, да и дело это известное, отработанное десятилетиями. Поэтому мы достаточно быстро заканчиваем осмотр и уходим вниз, нечего людям мешать работать, отвлекать их.

Гольдман с компанией своих инженеров уже подготовили подробный отчёт по монтажу первого этажа и вместе с Константином Алексеевичем Соколовым приехал к нам на стройплощадку. Соколов был до войны доцентом строительного факультета, преподавал сопромат и строительную механику, и ему давно пора с завода переходить на стройплощадку, где его знания нужнее. Я предполагаю его поставить руководителем проведения всех испытаний, он для этого подходит идеально.

Наша верная «эмка» стоит почти у самого подъезда первой коробки, и они, судя по нетерпеливым лицам, явно уже заждались меня, волнуются.

— Ну что, Илья Борисович, каково ваше резюме? — мне не терпится узнать результат их анализа, и я быстро беру протянутый мне документ, аккуратно напечатанный на машинке.

Заключение предельно короткое, всего несколько строк, и я с замиранием сердца, затаив дыхание, читаю официальный текст:

«Нарушений технологии монтажа первого и второго этажей при тщательном исследовании представленных письменных и фотоматериалов, способных повлиять на прочностные характеристики конструкции, не выявлено». Дата, подписи ответственных лиц, печать.

Я с видимым облегчением подаю заключение Владимиру Фёдоровичу и, выдержав небольшую паузу, пока он его негромко читает вслух для сына и зятя, говорю, с трудом сохраняя внешнее самообладание:

— Итак, товарищи, результаты отличные.