Ночь была ясная, почти безоблачная, слышимость и видимость были великолепными, такая погода и благословение для летчиков, и проклятие одновременно, потому что видно не только нам, но и противнику. И приближение самолета к Гумраку мы сначала услышали: характерный гул моторов донесся издалека, с северо-востока, постепенно усиливаясь. А затем увидели, темная точка на посветлевшем небе, быстро увеличивающаяся в размерах. Это был обычный наш советский Ли-2, труженик войны, перевозящий и грузы, и людей, и раненых.

На летное поле быстро, но без суеты спустился человек, в котором всё, от одежды до манеры держаться, выдавало американца. Светлый плащ, явно хорошего качества и пошива, слишком чистый и новый для наших еще повсеместных разрушений, где всё быстро покрывается пылью и грязью. Очки в тонкой металлической оправе, какие у нас носят разве что профессора в институтах. Шляпа настоящая американская федора, которую он еще держал в руке, словно не был уверен, уместна ли она здесь.

Ему было лет двадцать семь, не больше. Лицо открытое и мягкое, без той жесткости, которую накладывает война на всех, кто в ней участвует. В движениях, в том, как он огляделся, ступив на землю, чувствовалась привычка оглядываться и замечать детали, не из страха или осторожности, а из какой-то вежливости к пространству, желания понять и запомнить всё вокруг.

Плащ скрывал худощавую, почти юношескую фигуру, но не мог скрыть напряжение, которое читалось в каждом движении. Плечи были слегка приподняты, будто он всё ещё слышал гул моторов и вибрацию самолета, от которой устаешь за несколько часов полета. Очки он поправлял жестом рассеянным, почти мальчишеским, видно было, что это его привычка в моменты волнения. Однако, подойдя ближе к нему, я увидел, что взгляд за стеклом очков оставался собранным, цепким, внимательным, взгляд человека, привыкшего складывать впечатления в аккуратные внутренние отчёты, анализировать и запоминать, даже если отчёт предназначался только ему самому.

Шляпа в его руках была знаком прежнего, мирного мира, который здесь, рядом с разоренным войной Сталинграде, выглядел совершенно лишним, почти неуместным. В нём не было ничего вызывающего или высокомерного, но именно это и привлекало внимание: человек без военной формы, без знаков различия, без официального статуса, и потому особенно заметный. Он был здесь не потому, что его послали или приказали, не потому, что должен был выполнять какой-то служебный долг, а потому что сам не мог не прилететь. И это чувствовалось в каждом его движении, в каждом шаге по этой незнакомой, чужой и непонятной ему земле, где еще совсем недавно шли ожесточенные бои.

Американец быстро, почти решительно направился ко мне, видимо, его предупредили, как я выгляжу, или он просто определил по Золотой Звезде и количеству наград, что это именно тот человек, которого он ищет. Подойдя первым, он без малейшего колебания протянул руку для рукопожатия, у американцев это обычный жест приветствия, не требующий особого церемониала:

— Билл Уилсон, — представился он четко и внятно, глядя мне прямо в глаза.

— Георгий Хабаров, — рукопожатие у американца было крепким, сильным и открытым, без той вялости, которая иногда встречается у гражданских, далеких от реальной жизни.

Он, похоже, был человеком дела и практического склада ума. Поэтому разговор сразу же, без всяких дипломатических прелюдий, начался по существу.

— Мы, американцы, не привыкли и не любим обращение на «вы», у нас даже к президенту можно запросто обратиться по имени, если он сам не против. Поэтому я предлагаю сразу на «ты», Билл, и Георгий. Так будет проще и естественнее, — он улыбнулся открыто и искренне, и в этой улыбке не было ни тени фальши или дипломатической вежливости.

— Согласен, — я ответил такой же улыбкой, чувствуя, что этот человек мне почему-то симпатичен, несмотря на все различия наших миров.