— У господина Эванса земли на ранчо десять тысяч гектаров, в пересчёте на наши гектары, — начал Сталин, внимательно и пронзительно глядя на Андреева. — Вы с товарищем Хабаровым коммунисты. Члены партии большевиков. Поэтому через пять лет ваша опытная станция должна давать нашему Социалистическому Отечеству…

Он взял в руки красный карандаш и ещё раз, медленно, обвёл выделенные цифры продуктивности канзасского ранчо Эванса.

— … продукции больше, чем капиталистическое ранчо этого человека, даже если он на деле окажется искренним другом Советского Союза, — продолжил Сталин, поднимая взгляд на Андреева. — Это будет ещё одним подтверждением прогрессивности социализма. Практическим подтверждением, товарищ Андреев, не на словах, а на деле. Никаких специальных постановлений мы принимать не будем. Всё от мистера Эванса мы попросим передавать через фонд помощи Сталинграду, который организовал его брат Билл Уилсон, сотрудник их посольства в Москве. Хороший человек, этот Уилсон, искренне хочет помочь. Никаких препон вам не будет, но опытная станция, как все, будет иметь план госпоставок, который неукоснительно должен выполняться.

Виктор Семёнович почувствовал, как где-то внутри зажглась лампочка надежды, от которой стало тепло и спокойно. Значит, не наказание. Значит, новое задание, новое доверие. Сталин окинул его ещё раз взором, изучающим, оценивающим, и его усы тронула лёгкая, едва заметная улыбка.

— Я уверен, что вы, товарищ Андреев, как старый и опытный член ВКП(б), человек прошедший Гражданскую войну, понимаете всю меру своей ответственности перед партией в этом и других вопросах, — голос Сталина стал чуть мягче. — К вылету в Сталинград готов транспортный ТБ-3 с переданными американцами в дар детям Сталинграда школьными тетрадями и шоколадом. Когда они передадут обещанную типографию, вы должны использовать её исключительно по назначению. Никаких других задач. Идите, товарищ Андреев, и возвращайтесь в Сталинград.

Андреев поднялся, выпрямился, почувствовав, как тяжесть спадает с плеч.

— Служу Советскому Союзу, товарищ Сталин.

Когда Андреев вышел, прикрыв за собой тяжёлую дверь, Сталин подошёл к своему столу, достал из портсигара папиросу и закурил. Задумчиво выпустил дым, прошёлся по кабинету к окну.

Андреева Сталин узнал сразу же. Тот стал, конечно, старше на эти двадцать с лишним лет, заматерел, появилась седина в волосах и морщины, но остался таким же узнаваемым и сейчас совершенно понятным для него человеком. Тот же прямой взгляд, та же выправка, те же привычки держаться.

Он всегда знал, что у Андреева всегда есть своё мнение по всем вопросам, и не всегда оно совпадало с его, сталинским, мнением. Бывало, спорили они на фронтах Гражданской, и Андреев не боялся высказывать своё несогласие. И сейчас он отлично увидел, что в этом плане ничего не изменилось. Тот же взгляд, те же складки губ, выдающие внутреннее несогласие, когда человек с чем-то не согласен.

Но Сталин всегда знал, был уверен с первых минут их знакомства ещё тогда, в Гражданскую, что дисциплина, не важно воинская или партийная, для Андреева превыше всего, и никогда не опасался предательства с его стороны и был уверен в его исполнительности. Если даст задание, выполнит. Если прикажет молчать, будет молчать.

Поэтому Сталин в очередной раз решил судьбу своего старого товарища. Первый раз он сохранил ему жизнь в тридцать восьмом, когда многие другие пошли под нож. Одного телефонного звонка было достаточно тогда. Потом в сорок первом запретил использовать его на фронте, хотя тот просился, сослав комиссаром в тыловой госпиталь, из которого несколько месяцев назад вознёс его опять в кресло партийного работника, отправив в разрушенный Сталинград.