— Товарищ Сталин фигура сложная. Я его уважаю как вождя, но… многое можно было бы и по-другому сделать', — больше он не добавил ни слова, и я не стал расспрашивать.

А вот про всё остальное Виктор Семёнович сейчас рассказывал интересно и увлечённо, особенно о Гражданской войне. Глаза его загорались, голос крепчал, и он словно молодел на глазах. И слушая его, я воочию представлял конную лаву Первой Конной, то, как легендарные тачанки отражают кинжальным пулемётным огнём атаки белой конницы. Я его словах как бы слышался топот копыт, свист пуль, крики «ура». В его рассказе было что-то такое, от чего захватывало дух даже у меня, прошедшего ад Сталинградской битвы.

Я видел ужасы современной войны, но в его историях была какая-то особая, революционная романтика, которая, несмотря на всю жестокость, заставляла сердце биться чаще.

Он рассказывал, как однажды под Царицыном их отряд попал в засаду. Белые казаки окружили со всех сторон.

— Командир наш, бывалый рубака, скомандовал: «В штыки, братцы!» и мы пошли. Я тогда впервые в жизни убил человека, белого офицера, заколол штыком. Страшно было, а потом ничего, привык. Война есть война'. После этих слов он замолкал и долго смотрел в одну точку. Я не решался нарушить тишину, вспоминая как это было первый раз у меня тоже во время штыковой атаки, в которую мы поднялись от безысходности, решив что лучше умереть в бою.

Виктор Семёнович долго молчал, а потом он добавил:

— До сих пор иногда снится. Лицо его. Молодой совсем, красивый. Он очень испугался и готов был убегать, а я его штыком. Зачем? Из-за какой-то идеи? Не знаю. Разве это было правильно русские рубят русских. Но тогда выбора не было.

После этого он вспоминал, как после боя они наткнулись на брошенный обоз с продовольствием.

— Месяц после этого питались одной кукурузой, ничего другого не было. До сих пор не могу на неё смотреть, — он смеялся, но в смехе слышалась горечь. — А однажды нашли бочку с мёдом. Такой пир был! Красноармейцы ложками ели, прямо из бочки. Я им говорю: осторожнее, животы заболят. А они: товарищ командир, нам теперь ничего не страшно, мы мёду поели.

Потом Виктор Семёнович заговорил о Фрунзе.

— Михаил Васильевич был не просто командир, он был отец родной своим подчиненным. Строгий, требовательный, но всегда заботился, чтобы люди были сыты и одеты. И в бой вёл лично. Таким и должен быть настоящий полководец.

Виктор Семёнович достал из своей сумки фотографию Фрунзе с дарственной надписью и показывал её мне: на пожелтевшем снимке товарищ Фрунзе в кожанке с группой солдат, еще с погонами царской армии.

— Вот я, вот он, — указал пальцем Виктор Семёнович. — Это мой брат, тот самый, что с Фрунзе меня свёл. Погиб на Халхин-Голе. А это наш полковой комитет, видишь, все молодые, весёлые. Никто из них до сорок первого не дожил.

Я смотрел на эти лица и думал о том, как жестока судьба к этому поколению.

Маша спокойно спала, скоро роды, она очень устает и много спит. А Вера Александровна иногда заходила на кухню, подкладывала нам что-то из еды, приносила свежий кипяток и тихо уходила. Она была маленькой, сухонькой женщиной с добрыми глазами. Я заметил, как Виктор Семёнович смотрит на неё — с нежностью и благодарностью. «Это моя крепость, — сказал он про неё. — Если бы не она, не знаю, выжил бы ли я после всего». После её отъезда в Москву он часто поглядывал на дверь, словно ждал, что она вот-вот войдёт. «Скучаю, — признался он. — Тридцать лет вместе, а привыкнуть не могу. Пусто без неё».

Теперь, оставшись один, Виктор Семёнович ещё больше времени проводил со мной.