Когда мы зашли в зал заседаний, нас встретили напряжённые взгляды почти полутора сотен собравшихся. Происходящее стало полнейшей неожиданностью для всех. Как бы то ни было, я для поста первого секретаря очень молод, несмотря на все заслуги. Мне всего двадцать. Такого ещё никогда в советской истории не случалось.

В президиуме сидел один комиссар Воронин. Он был членом обоих партийных комитетов. Как только мы прошли в президиум, он встал, и в зале сразу же воцарилась тишина.

Комиссар начал, и его голос чуть дрогнул:

— Товарищи, времени на речи и бурные овации у нас нет. Решение надо принять быстро. Кворум есть, список прибывших членов обкома и горкома имеется. Предлагаю работать следующим образом. Первое: кто за то, чтобы совместный пленум считать открытым?

В зале поднялся лес рук. Воронин считать не стал и тут же продолжил:

— Кто против?

Очень короткая пауза.

— Кто воздержался?

Через двадцать минут меня единогласно избрали первым секретарём Сталинградского обкома и горкома ВКП(б). А в половине четвёртого я стоял на взлётно-посадочной полосе Гумрака и провожал взглядом исчезающий в предрассветном небе самолёт, который взял курс на Москву.

Три тридцать — это ещё ночь, но самая тёмная её часть уже позади. На востоке начинало проявляться слабое предрассветное свечение. Наступали утренние астрономические сумерки. По ощущениям стояла глубокая предрассветная темнота, но уже не «глухая ночь». До рассвета оставалось около часа.