— Спасибо, лейтенант. Всё в порядке?

— Всё точно, товарищ старшая медсестра.

— Ну и хорошо. Двадцать седьмого планируем тебя выписать. Справки выдадим, документы все получишь.

Я вышел из кабинета с чувством облегчения, смешанным с тревогой. Двадцать седьмого марта. Значит, осталось совсем немного времени.

В палате у меня новые соседи так и не появились, и это было очень хорошо. Никто не мешал мне, когда я начал форсированно осваивать костыли, а через три дня и протез, который мне неожиданно принесли.

Не знаю, что сработало: мои льготы как инвалида войны второй группы или протекция Виктора Семёновича, которому перед отъездом в Сталинград предоставили несколько дней отпуска для решения семейных проблем, у него там, кажется, мать болела, да и жена требовала внимания после долгой разлуки. Мне почему-то показалось, что на личном фронте у него все не очень хорошо. Но это было не важно, кто позаботился. Протез мне принесли, настоящий протез, не просто костыли, и даже выделили санитарку для помощи в его освоении.

То, что это очень мудро и правильно, я оценил сразу же, буквально в первые минуты. Как вообще можно ходить на этом пыточном станке?

Это была первая моя мысль, когда я с помощью тети Вали, так все раненые звали санитарку, мою помощницу, с большим трудом надел его. Культя сразу же заныла, кожа натягивалась, металл холодил даже через ткань чехла.

Ни о какой индивидуальной подгонке протеза речи не было. Работу даже топорной не назовешь, это было нечто худшее. Грубая гильза, кривые ремни, плохо обработанные края металла. У меня от возмущения, как в басне Крылова, в зобу дыханье сперло.

Но тетя Валя, женщина лет пятидесяти с добрым морщинистым лицом и удивительно ловкими, несмотря на возраст, руками, успокоила меня. Она присела рядом на стул, посмотрела мне в глаза и сказала негромко, почти доверительно:

— Не кипятись, Егорушка. Мы с тобой быстро его подгоним по твоей культе, и он будет как влитой сидеть на ноге. Я уже не один десяток таких протезов подгоняла, знаю что делать.

Она помолчала, потом вздохнула и добавила, чтобы немного приободрить меня:

— Мастеров, Егорушка, нету. За два года войны все перевелись, даже старики. Хороших мастеров, которые душу вкладывали в работу, я имею в виду, либо на войну забрали, либо на оборонные заводы перебросили, там они нужнее, снаряды точить, автоматы собирать. А протезы делают какие-то странные личности, я даже в толк не возьму, где таких набрали. Пьяница на пьянице сидит и пьяницей погоняет. Или инвалиды старые, у которых руки уже трясутся. Тебе еще ничего достался, честное слово. Видела я протезы, от которых за версту воняло самогоном, потому что мастер работал пьяный и, извини за выражение, на изделие блеванул. Такое протезом и назвать стыдно.

Самое удивительное, что она оказалась права, и уже вечером протез сидел на ноге вполне прилично. Тетя Валя оказалась не просто опытной, а настоящим специалистом. Она подкладывала ветошь в нужные места, стачивала напильником выступающие части металла, подтягивала и перешивала ремни, и всё время приговаривала:

— Вот здесь натирает? Сейчас исправим. А тут давит? Подложим ваты. Терпи, милый, терпи. Зато потом ходить будешь как молодой.

Конечно, ни о какой имитации обуви не было и речи. Простая гильза, которая крепится ремнями на культе, жесткими, грубыми ремнями, врезающимися в тело, полая металлическая трубка и, хорошо еще, что резиновый набалдашник внизу, а не деревянный. По большому счету, это просто деревянно-металлическая нога, которая недалеко ушла от изделий того же девятнадцатого века. Может, чуть легче, чуть прочнее материалы, но принцип тот же самый: палка вместо ноги.

Но выбирать мне пока не из чего, и я стал осваивать то, что есть на данном историческом этапе.