Он затушил папиросу о край консервной банки, приспособленной под пепельницу, и посмотрел мне прямо в глаза:

— Всё. Забудь. Ты своё отвоевал. С лихвой. Под Сталинградом остались тысячи, десятки тысяч, которые уже никогда не вернутся. А ты вернулся. Живой. С головой на плечах. Смотри, какая у тебя голова! Надо же такое придумать: протез новой конструкции, чертежи, расчеты. И это всего с семью-то классами образования! Ты понимаешь, что ты сделал? Ты, простой пехотный лейтеха, по большому счету только начавший жить и нормального металлообрабатывающего станка еще не видевший, придумал то, над чем инженеры бьются!

Он встал, пробежался по лестнице, потом снова сел и продолжил, уже спокойнее:

— Осенью пойдешь учиться в вечернюю школу. Уверен, что в Сталинграде для таких, как ты, она будет. Город восстанавливать надо, людей учить надо. В крайнем случае, сам организуешь, возможность у тебя для этого будет. Виктор Семёнович не зря тебя в Сталинград везет. И для страны, и для народа ты больше пользы принесешь уже в тылу, с такой головой, как у тебя. Строй город, делай протезы для инвалидов, учи людей. Это тоже фронт, понимаешь? Тыловой, но не менее важный.

Я ничего не сказал своему однополчанину в ответ, только кивнул. Но глупостями голову действительно перестал забивать тут же, как отрезало. И начал серьёзно готовиться к будущей работе в Сталинграде.

Двадцать пятого марта, во время обеда, я как раз доедал свою порцию перловой каши с кусочком американской тушенки, в госпиталь приехали два товарища с авиазавода. Оба в засаленных ватниках, в замызганных кепках, но с такими глазами, которые сразу выдавали в них не простых рабочих, а людей увлеченных, влюбленных в свое дело.

Они с заговорщическим видом предложили мне поехать, как они выразились, немного понизив голоса и оглядываясь по сторонам, на «экскурсию» к ним на завод.

Сердце у меня в груди заколотилось так сильно, что я всерьез забеспокоился, что оно сейчас выскочит из груди и упадет прямо на тарелку с недоеденной кашей.

Тайны мадридского двора видны, на самом деле, невооруженным глазом: Канц держит своё слово, и меня ждет для апробации первый сделанный под его руководством протез нашей конструкции.

— Ну что, товарищ Хабаров, поедем? — спросил старший из двоих, плотный мужик лет сорока с хитрыми глазами. — Посмотрите на нашу работу. Может, что подсказать сможете, раз вы такой спец по протезам.

— Поеду, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения. — Конечно поеду. Только мне разрешение нужно у старшей медсестры получить.

— Уже получено, — улыбнулся второй, помоложе. — Мы не просто так приехали. Всё согласовано, всё оформлено. Едем?

Я встал, схватил костыли, протез для дальних выходов я пока не надевал, берег культю, и пошел к выходу. На душе было светло и тревожно одновременно.

Началось. Настоящая работа началась.

Глава 10

Своё обещание: вручить первые два протеза, изготовленные на авиазаводе, мне и капитану Маркину, Соломон Абрамович не сдержал. Но не по злому умыслу или забывчивости, а по совсем другим причинам.

Он очень спешил это сделать, торопился, горел желанием увидеть результат своих трудов. И первый образец, изготовленный в спешке, с неизбежными ошибками и недочетами, пришлось отправить в утиль. Дюраль — материал капризный, требует точности, а торопливость обернулась браком. Со вторым образцом он уже не спешил, работал вдумчиво, методично, и решил сначала испытать его на себе, кто лучше поймет все достоинства и недостатки конструкции, как не сам инвалид войны, потерявший ногу?

А вот третий экземпляр действительно ждал меня, и это ожидание было похоже на предвкушение чуда.