– Я только что виделся с Баттериком, – сказал Фрэнсис. – Он говорит, что его конюхи нашли за холмом следы колес какого-то экипажа. Эти следы привели их к дороге. Я взял на себя смелость послать всадников по всем дорогам, ведущим из долины. Может быть, они заметят какой-нибудь подозрительный экипаж, едущий с необычной быстротой.

– Спасибо, ты поступил правильно, Фрэнсис, – похвалил герцог сына, но, видя, что он как бы не слышал его похвалы, с любопытством спросил: – Тебя тревожит что-то еще, Фрэнсис?

Фрэнсис хотел было уже ответить, но вдруг отвернулся в смущении. Герцогиня была готова поклясться, что в его глазах поблескивают слезы. Но когда он повернулся к ним, его голубые глаза были не только сухи, но и сверкали гневом.

– Просто не могу понять, как такое сотворили наши родственники! Как могли Перси и Кейт похитить Ри? Даже не верится, что на свете существуют подобные чудовища. И в чем причина? Что плохого мы им сделали? Ведь когда-то они жили вместе с тобой в Камарее, отец. Они принадлежат к семье Доминик. У нас те же предки, и все же они пытаются погубить нас. Почему? И почему они похитили именно Ри, Ри, а не кого-нибудь другого? Она так добра и кротка, мухи не обидит. Клянусь, отец, – торжественно возгласил Фрэнсис, очень напоминая в этот миг самого герцога, – если только они посмеют причинить какой-нибудь вред Ри, я буду иметь удовольствие убить их обоих. И никто не сможет мне помешать, – предостерегающе произнес он, ибо уже пролил кровь в этот день и инстинктивно чувствовал, что это неминуемо повторится в будущем.

Прежде чем кто-нибудь из родителей смог ответить на его вызов, Фрэнсис Доминик повернулся и вышел. Робин с открытым ртом уставился на закрывшуюся дверь, за которой исчез незнакомец, который еще недавно был его братом.

– Будь они прокляты, эти твои кузены, – тихо выругалась герцогиня. – Они все-таки преуспели, хотя и не так, как намеревались. Лишили Фрэнсиса его детского простодушия и доверчивости. Он научился ненавидеть, Люсьен, и это меня пугает. Если они смогли передать Фрэнсису свою злобу, то что способны сделать с Ри Клэр, находящейся в их руках? Кто знает, не удалось ли им осквернить необыкновенную чистоту и красоту Ри, эти ее, как я уверена, неотъемлемые качества... Боже, прости меня, – воскликнула герцогиня, – но иногда я даже молюсь, чтобы он ниспослал ей смерть! При одной мысли, что они могут причинить ей адскую боль, всячески осквернять ее, у меня заходится сердце. Нет, нет, даже смерть предпочтительнее этого. Пожалуйста, Люсьен, скажи мне, что я не должна высказывать такого греховного желания и что она вернется к нам целая и невредимая.

Люсьен Доминик обнял жену и сына, ибо у него не было ответа на этот вопрос и он не мог предложить им другого утешения, кроме тепла своего объятия.

В Камарее царила тишина. Для защиты от ночного холода тяжелые бархатные шторы в кабинете герцога Камарейского были задернуты. Герцог сидел, не отводя глаз от пылающего камина, не слыша ничего, кроме тиканья часов на каминной полке и потрескивания догорающих поленьев.

Предположения Фрэнсиса оправдались: в небольшом селении, к юго-востоку от Камарея, местные жители видели мчащийся на бешеной скорости экипаж. Это было несколько часов назад, а сейчас было уже за полночь. Начать преследовать Перси и Кейт можно было лишь с первыми проблесками зари.

Локоть герцога покоился на мягком подлокотнике, ладонью он подпирал лоб. Люсьен был в огчаянии. Еще никогда в жизни не испытывал он такой безысходности. И ни с кем, даже с Сабриной – с ней в особенности, – не мог поделиться он своими затаенными мучительными мыслями. Не мог лишить жену последней надежды, которая только и удерживала ее от тьмы безутешного отчаяния. Сабрина, с ее неизбывным оптимизмом, все еще верила, что дочь жива, тогда как он, по натуре скорее пессимист, к тому же хорошо знавший своих кузенов, предполагал, что Ри Клэр, чья единственная вина в том, что она его дочь, мертва.