— Прощай, Ларс, — сказала она.

Всё, никакого секса, зареклась она, молотя кулаком по подушке. Она будет знакомиться с мужчинами, ходить на свидания, шутить и танцевать, делать все, что полагается, но никакого секса — во всяком случае, пока у нее не будет стопроцентной уверенности.

Свое обещание она нарушила в ноябре с воинственно настроенным студентом-правоведом левых убеждений, а потом еще раз, в феврале, с остроумным барабанщиком из джазового оркестра. Студент-правовед перестал ей звонить, назвав ее «идеологически нечистой», а у барабанщика, как выяснилось, были еще три девушки.

Наступила весна. Близилось окончание учебы с туманными перспективами, а также конец психоаналитической ссылки Эндрю Кроуфорда.

— Эмили? — как-то вечером раздался в трубке его голос. — Ты одна?

— Да. Привет, Эндрю.

— Ты не поверишь, сколько раз я начинал набирать этот номер и вешал трубку. Но ты действительно на месте. Я действительно говорю с тобой. Послушай, прежде чем я продолжу, я должен тебя спросить. Ты… у тебя кто-то есть?

— Нет.

— Невероятно. Я на это почти не надеялся.

На следующий день они встретились в Вест-Энде.

— Два пива, — сказал он официанту. — Нет, подождите. Два сухих, суперсухих мартини.

Он не изменился, ну разве что немного погрузнел; лицо его оживилось от некоторой взвинченности.

— Нет ничего скучнее психоаналитических подробностей, — начал он, — поэтому я тебя от них избавлю. Замечу лишь, что это был потрясающий опыт. Трудный, болезненный — не то слово! — но потрясающий. Мне могут потребоваться годы, но я уже преодолел первый барьер и чувствую себя гораздо лучше. Мне уже не мерещатся всюду чудовища. Впервые в жизни, кажется, я знаю, кто я.

— Эндрю, это же замечательно.

Он сделал жадный глоток мартини и с выдохом откинулся на спинку сиденья, а рука соскользнула к ее бедру.

— А ты? — спросил он. — Как прошел год для тебя?

— Не знаю, что сказать. Год как год.

— Я поклялся, что не стану задавать вопросов, но, когда моя ладонь ласкает это шикарное бедро, трудно удержаться. Сколько у тебя было романов?

— Три.

Он вздрогнул:

— Господи. Три. Я боялся, ты скажешь восемь или десять, но три — это даже хуже. Три подразумевает настоящие, серьезные романы. Это значит, что ты их любила.

— Я не знаю, что такое любовь, Эндрю. Я тебе уже говорила.

— Ты это говорила год назад. И сейчас не знаешь? Гм… это даже хорошо. Уже что-то. Поскольку я знаю, что такое любовь, я буду работать над тобой до тех пор, пока ты тоже не узнаешь. Ох, что я несу… «работать над тобой»… как будто я собираюсь… извини, ради бога.

— Тебе не за что извиняться.

— Ну да. Вот и доктор Гольдман говорит то же самое. «Вы всю жизнь только и делаете, что извиняетесь».

В тот вечер в греческом ресторане был выпит не один бокал мартини, а потом вино за ужином, и когда они наконец двинулись в сторону ее дома, Эндрю был уже пьяненький, и Эмили оставалось только гадать, плюс это или минус.

— Нас ждет главное спортивное событие года, — объявил он, когда они подходили к крыльцу. — Схватка за чемпионский титул. Претендент тренировался целый год — сумеет ли он продержаться на ринге в этот раз? После выпуска новостей смотрите первый раунд захватывающего…

— Эндрю, не надо. — Она обхватила его широкую спину. — Не говори глупостей. Мы просто поднимемся ко мне и займемся любовью.