— Все такая же милая, добрая и цветущая.

Они бились не один час, всё перепробовали, а результат тот же. И вот он сидел, обмякший, на краю постели, как проигравший боксер в углу ринга.

— Всё, — подытожил он. — Технический нокаут в четвертом раунде. Или уже в третьем? Победитель, сохранивший чемпионский титул, Эмили…

— Эндрю, не надо.

— Почему? Я пытаюсь обратить это в шутку. По крайней мере, спортивные журналисты напишут, что я встретил поражение достойно.

Следующая ночь стала для него победной, пусть и не идеальной — она так и не сумела по-настоящему откликнуться на его ласки, — но автор какого-нибудь руководства по занятию сексом выставил бы ему оценку «удовлетворительно».

— О Эмили, — заговорил он, отдышавшись. — Так бы в нашу первую ночь… сколько ужасных, бесплодных…

— Ш-ш-ш. — Она погладила его по плечу. — Не надо ворошить прошлое.

— Ты права. Не будем ворошить прошлое. Лучше подумаем о будущем.

Вскоре после ее выпускных экзаменов они сочетались гражданским браком. При сем присутствовали только свидетели — молодая пара по фамилии Кролл, знакомые Эндрю. Из ратуши через городской парк они отправились, по выражению миссис Кролл, на «свадебный завтрак», и Эмили узнала этот забитый до отказа ресторан — когда-то давным-давно она приходила сюда с отцом.

Перед «завтраком» они позвонили мамам. Пуки ожидаемо заплакала в трубку и взяла с Эмили слово, что завтра вечером они к ней приедут. Мать Эндрю, жившая в Энглвуде, Нью-Джерси, пригласила их на следующее воскресенье.

— Дорогая, он такой милый. — Пуки зажала дочь в углу тесной кухни, пока Эндрю потягивал свой кофе в соседней комнате. — Поначалу я его немного… побаивалась, но он на самом деле ужасно милый. И мне нравится его речь, как бы подчеркнуто официальная… Он должен быть очень умным…

Мать Эндрю оказалась старше, чем Эмили предполагала: морщинистая, сильно напудренная голубоволосая женщина в эластичных чулочках до колен. В гостиной, которую, судя по запахам, только что пропылесосили, она сидела на обитом ситцем диване в компании трех белых персидских кошек и беспрестанно моргала, словно вспоминая, что рядом еще кто-то находится. На ярко освещенной, но затхлой застекленной террасе, именуемой «музыкальной комнатой», стояло пианино, а на стене висел фотопортрет Эндрю в возрасте восьми-девяти лет, в матросском костюмчике, на банкетке, с лежащим на пухлых коленках кларнетом. Миссис Кроуфорд откинула крышку пианино и с мольбой взглянула на сына.

— Сыграй нам что-нибудь, Эндрю, — попросила она. — Эмили слышала, как ты играешь?

— Мама, пожалуйста. Ты же знаешь, я давно не играю.

— Ты играешь как ангел. Когда я слышу по радио Моцарта или Шопена, я закрываю глаза, — тут глаза ее закрылись, — и представляю тебя сидящим за инструментом…

В конце концов он сдался и сыграл что-то из Шопена. Эмили показалось, что он «гонит лошадей», хотя, возможно, он сознательно валял дурака.

— Господи! — сказал он, когда они сели в нью-йоркский поезд. — Каждый раз после этих поездок мне требуется несколько дней, чтобы прийти в себя, чтобы снова начать дышать…

Оставался последний визит — к Саре с Тони в Сент-Чарльз, — и они тянули с ним до конца лета, когда Эндрю купил подержанную машину.

— Итак, — сказал он, разгоняясь по широкому лонг-айлендскому хайвэю, — наконец-то я познакомлюсь с твоей красавицей-сестрой и твоим утонченным романтическим героем-зятем.