Он оторвал ладонь ото лба и, сжав пальцы в кулак, вдруг обрушил его на столик, так что Эмили подпрыгнула от неожиданности.

— Ты абсолютно права. Единственное, что должно занимать мои мысли день за днем, — это моя чертова книга. И сейчас, если выдалось свободных полчаса до ужина, мне следовало бы сидеть за рабочим столом, а не изливать на тебя всю эту желчную банальщину. Ты права, детка. Спасибо тебе, что ты открыла мне глаза.

Остаток вечера он провел в мрачном непроницаемом молчании. В ту ночь или в одну из последующих она проснулась часа в три, почувствовав, что его нет рядом. Она услышала, как он расхаживает по кухне и бросает в стакан кубики льда. В спальне было накурено так, словно он дымил не один час.

— Джек? — позвала она.

— Извини, что я тебя разбудил, — отозвался он.

— Ничего. Ложись в кровать.

Он вернулся в спальню, но не лег. Вместо этого он присел в халате — в темноте вырисовывался лишь его согбенный силуэт, и долгое время в тишине дома раздавалось лишь его нудное покашливание.

— Это не я, детка, — выдавил он наконец из себя. — Нет, это не я.

— Что значит — не ты? А кто же тогда?

— Господи, если бы ты знала меня, когда я работал над первой книжкой и даже над второй. Вот тогда это был я. От меня веяло силой. Я знал, что делаю, и делал это, а все остальное прилагалось. Я не хныкал, не рычал, не вопил и не дергался постоянно. Я тогда не был человеком без кожи, озабоченным тем, что люди обо мне думают. И вообще… — он понизил голос, словно давая понять, что сейчас раскроет главную, убийственную правду, — я не был сорокатрехлетним.

С приходом весны стало как-то полегче. Много дней подряд над головой синело чистое небо, на полях и даже в лесу сходил снег, и как-то утром, перед отъездом на занятия, Джек ворвался в дом с известием, что во дворе пробился первый крокус.

Каждый день, под вечер, они теперь долго гуляли — по грунтовой дороге, лугами, под сенью высоких деревьев. Хотя оба в основном хранили молчание — Джек обычно шагал в глубокой задумчивости, голова опущена, руки в карманах, — для Эмили эти прогулки вскоре стали чем-то поистине важным. Они вызывали у нее такое же воодушевление, как у него — выпивка по возвращении домой. Каждый раз она с растущим нетерпением ждала минуты, когда она наконец наденет свой замшевый пиджак и подойдет к Джеку со словами:

— Не хочешь прогуляться?

— Прогуляться, — повторит он и с видимым удовольствием бросит карандаш. — Слушай, отличная идея.

Эти прогулки сделались еще увлекательнее, после того как от соседей им досталась собака, бело-коричневый нечистокровный терьер по кличке Синди. Она бежала вприпрыжку рядом с ними или наматывала вокруг них круги, показывая себя во всем блеске, или убегала в поле, чтобы там рыть норы.

— Гляди, Джек, — сказала Эмили, хватая его за локоть. — Она залезла в трубу под дорогой. Кажется, она собирается проползти ее насквозь! — Когда же собака, вся грязная и дрожащая, выскочила из противоположного отверстия, Эмили захлопала в ладоши. — Молодец, Синди! Умница! Хорошая собака! Джек, правда, это было здорово?

— Да уж.

Один из ветреных апрельских дней особенно им запомнился. В тот день они забрели дальше обычного и, возвращаясь назад широким, изрезанным бороздами полем, усталые, но взбодренные, вышли к одинокому дубу, который, подобно мощной кисти с раскрытой пятерней, устремлялся в небо. Притихшие, они замерли в его тени, глядя вверх сквозь голые ветви, и эта идея родилась в голове Эмили, как они потом вспоминали. Она сняла замшевый пиджак и бросила его на землю.