— Город весь американизировался. Мы в этом повсюду легко убедимся. — Исключение, кажется, он делал только для метро. — Ты сама увидишь, насколько оно лучше нью-йоркской подземки.

Он привез ее в «свой район» — туда, где Фулем-роуд рассекает Южный Кенсингтон и Челси. Бармен в старом пабе его не узнал, и только после того, как Джек обратился к нему по имени и они обменялись рукопожатием, бармен разулыбался, но по тому, как он отводил глаза в сторону, было ясно, что это радушие показное.

— Я слишком стар, чтобы обращать внимание на то, узнал ли меня какой-то придурочный бармен, — заметил Джек, пока они пили теплое пиво за угловым столиком, подальше от посетителей, игравших в дартс. — И вообще, терпеть не могу американцев, приезжающих домой с пошлыми рассказами о прелестных английских пабах. Пошли отсюда.

Он привез ее на улочку, к мрачноватому дому, где они когда-то снимали квартирку в подвальном этаже, и, оставив ее у обочины, подошел поближе. Пока он долго стоял в раздумье перед домом, Эмили от нечего делать посматривала по сторонам. Улочка была такая тихая, что она слышала легкий стрекот и переключение механизма, регулировавшего работу светофора на углу. Она понимала, что глупо выходить из себя, — может, он сейчас обдумывает новое стихотворение? — но от этого терпения не прибавлялось.

— Дурак, — наконец пробормотал он, возвращаясь к ней. — Ох уж эти воспоминания. Не стоило мне сюда приезжать, детка, только зря расстраиваться. Давай-ка выпьем. Чего-нибудь покрепче.

Но все пабы уже позакрывались.

— Ничего, — успокоил он ее. — За следующим углом есть клуб, называется «Передничек». Когда-то я был их постоянным членом, так что они нас наверняка пустят. Не исключено, что я там встречу старых знакомых.

Швейцар с каменным лицом, уроженец Вест-Индии, их не пустил, а менеджмент клуба давно сменился. Они сели в такси, и Джек, подавшись вперед всем телом, обратился к водителю:

— Вы не отвезете нас в какое-нибудь заведение, где можно выпить? Только не в дешевую забегаловку, а в приличное место. — Он откинулся на спинку сиденья рядом с Эмили и сказал: — Я понимаю, детка, это выглядит глупо, но если я сейчас не пропущу стаканчик-другой виски, то просто не усну.

В вестибюле их встретил мужчина в смокинге, по виду египтянин или ливанец.

— Очень дорогой, — сообщил он им сразу с доброжелательной конфиденциальной улыбкой. — Я не рекомендовать.

Но жажда выпить победила, и они спустились в полутемный подвал с коврами, где женоподобный юный негр наигрывал на рояле сентиментальные мелодии и где счет за пару напитков составил двадцать два доллара.

— Вероятно, это самая большая глупость из всех, какие я совершил в своей жизни, — признался Джек по дороге в гостиницу, а когда они вошли в холл, то сразу увидели работающий ночной бар. — Бог ты мой! — Он хлопнул себя по виску. — Как я мог забыть, что бары в отелях открыты допоздна? Вот черт! Ну что, тогда выпьем на сон грядущий?

Отпивая ненавистный виски под диссонансную англо-американскую разноголосицу, — один красивый британец у стойки бара напомнил ей Тони Уилсона образца 1941 года — Эмили почувствовала, как подступают слезы. Она попробовала сдержать их с помощью детского, иногда срабатывавшего трюка — загоняешь ногти больших пальцев в подушечки, под самый ноготь, указательных, чтобы острая боль притупила ту, которая разрастается в горле, — однако это не помогло.

— Ты в порядке, детка? — спросил Джек. — У тебя… о господи, у тебя такое лицо, как будто ты сейчас… Постой, я расплачусь, и мы… Через пять минут мы будем в номере, о'кей?

В номере она разрыдалась, а он обнимал ее, гладил и целовал в трясущуюся голову, приговаривая:

— Не надо, детка.