Домой они улетали из Лиссабона.

В Айова-Сити ничего не изменилось. При виде их домика и огромной гостиной в памяти воскресли яркие картины ушедшего года — словно они никуда и не уезжали.

Эмили поехала за Синди, которую они пристроили на время у знакомых, и когда собака, узнав ее, вся задрожала, замахала хвостом и радостно оскалилась, Эмили поняла, что все лето только и ждала этого момента.

В октябре Джек ей сказал:

— Помнишь, я поставил себе срок: сентябрь? Вот и верь после этого мне и моим обещаниям!

— Почему бы тебе не отослать рукопись в таком виде? — предложила она. — Хороший редактор поможет тебе отсеять слабые стихи. Может, даже подскажет, как их улучшить.

— Таких редакторов нет. К тому же дело не в нескольких слабых стихах — вся книга отмечена печатью немощности и неврастении. Если бы у меня хватило духу показать тебе рукопись, ты сама бы в этом убедилась. Впрочем, одним твоим советом я воспользуюсь. Я перенесу все свои материалы в маленькую комнату и поработаю там.

Вот уж точно перемена к лучшему: теперь у нее не будет постоянного ощущения, что он наблюдает за каждым ее шагом.

Вскоре после этого, убираясь в маленькой комнате, пока он был в университете, она передвигала тяжелую картонную коробку с зимними вещами, та перевернулась набок, открылась, и в складках пальто она обнаружила припрятанную бутылку бурбона, наполовину пустую. Сначала она хотела поставить ее рядом со всеми, в буфете на кухне, но затем аккуратно положила ее на место, в тайничок.

Состоялось воскрешение рукописи «Жительница Нью-Йорка открывает для себя Средний Запад». Несколько дней она довольно плотно работала над очерком, но дело не ладилось. Беда в том, решила она, что в основе лежит вранье: она так и не открыла для себя Средний Запад, как не открыла для себя Европу.

Однажды воскресным утром, в халате, она сидела в кресле-качалке, а Синди растянулась у нее на коленях. В одной руке Эмили держала кружку кофе, а другой гладила жесткую собачью шерсть, тихо и, в общем-то, бездумно напевая при этом детскую песенку:

— Знаешь, — улыбнулся ей Джек, поглощавший свой завтрак. — Глядя на то, как ты возишься с этой собакой, любой тебе скажет, что ты хочешь ребенка.

Она вздрогнула:

— Ребенка?

— Ну да. — Он встал со стула и, подойдя к ней вплотную, начал играть ее локоном. — Разве не каждая женщина мечтает о ребенке?

Преимущество того, что она сидела, а он возвышался над ней, состояло в том, что ей не надо было встречаться с ним взглядом.

— Да, наверно. Иногда.

— Между прочим, ты не становишься моложе.

— Джек, к чему весь этот разговор?

— Спусти Синди с колен, встань, обними меня, и тогда я тебе отвечу. — Он обвил ее руками, а она уткнулась ему в грудь, опять же чтобы не встречаться с ним взглядом. — Послушай, — продолжил он. — Когда я первый раз женился, я толком не понимал, что делаю, и мотивы мои были совершенно не те. С тех пор как я развелся, в течение многих лет я говорил себе, что второго раза не будет. Но все изменилось, Эмили, с тех пор как появилась ты. Что я тебе хочу сказать… Не сейчас, нет, не сию минуту, детка, но очень скоро, как только я закончу эту чертову книгу, ты согласишься выйти за меня замуж?

Он взял ее ладони в свои и отстранился от нее на длину руки. Глаза его сияли, а на губах играли одновременно робость и гордость, как у мальчишки, который только что урвал свой первый поцелуй. На подбородке у него блестела капелька желтка.

— Даже не знаю, Джек, — сказала она. — Это такая вещь… Я должна подумать.

— О'кей.