— Ну да, Эмми, ты права. Следовало бы продать имение — и для нас лучше, и для мальчиков. Если бы не одно «но».

— А именно?

— Тони на это никогда не согласится. Вернувшись домой, они прошли через пропахшую отбросами кухню, через столовую, через промозглую, скрипящую половицами гостиную — Эмили каждый раз ожидала здесь увидеть свернувшуюся на диване, улыбающуюся старую Эдну — и оказались в «каморке», как ее называла Сара, где Тони с Питером смотрели телевизор.

— Привет, тетя Эмми, — сказал Питер мужским баском и поднялся с кушетки.

Тони, с банкой пива в руке, тоже медленно встал, с явной неохотой отрываясь от экрана, и сделал пару шагов им навстречу. Он был еще в перепачканной рыбацкой одежке, а его лицо дышало свежим загаром.

— Да, знаете ли, — заговорил он. — Очень жаль Пуки.

После того как Питер выключил орущий во всю мощь телевизор, Сара дала им полный отчет со слов врача и закончила собственным, идущим вразрез с фактами прогнозом:

— Она выкарабкается, вот увидите.

— Мм… — сказал Тони.

Тони и Питер давно легли, Эрик и Тони-младший зашли пробубнить приветствия тетушке и слова сочувствия по поводу бабушки и тоже ушли спать, а сестры Граймз все разговаривали и выпивали. Начали они в каморке, а затем переместились в гостиную, где, по словам Сары, было прохладнее. Эмили уселась по-турецки на полу, откуда легче было дотянуться до бутылки на чайном столике, а Сара устроилась на диване.

— И я никогда не забуду Тенафлай, — говорила Сара. — Помнишь Тенафлай? Этот оштукатуренный домик с ванной на первом этаже?

— Конечно, помню.

— Мне было девять, а тебе, значит, около пяти. Первый городок, куда мы приехали после родительского развода. Короче, однажды папа приехал нас навестить, и, после того как тебя уложили в кровать, мы с ним пошли прогуляться. Зашли в аптеку и выпили там содовой с шоколадно-белым мороженым. А на обратном пути — я до сих пор помню эту загибающуюся улочку — он сказал: «Я хочу задать тебе один вопрос, малыш. Кого ты больше любишь, меня или маму?»

— О боже. Он так спросил? И что ты ему ответила?

— Я сказала… — Сара шмыгнула носом. — Я сказала, что должна подумать. Ах, я и без того знала… — у нее сорвался голос, но она сумела взять себя в руки, — я знала, что люблю его больше, гораздо больше, чем Пуки, но прямо сказать ему об этом было бы ужасно несправедливо по отношению к ней. Поэтому я обещала ему подумать до завтра. «Значит, если я тебе завтра позвоню, ты мне скажешь? — спросил он. — Честное слово?» И я дала ему честное слово. Весь вечер я избегала встречаться с Пуки взглядом и ночью плохо спала, но когда на следующий день он мне позвонил, я ему сказала: «Тебя, папа». Он чуть не заплакал. С ним, сама знаешь, это частенько случалось.

— Правда? Я никогда не видела его плачущим.

— Да, частенько. Он был человек эмоциональный. Короче, он мне говорит: «Это замечательно, моя радость», а я вздыхаю с облегчением, оттого что он не заплакал. А потом он мне говорит: «Послушай. Я должен тут устроить кой-какие дела, и после этого я заберу тебя. Не сейчас, но скоро, и тогда мы постоянно будем вместе».

— Господи, — подала голос Эмили. — И конечно, ничего он не устроил.

— Через какое-то время я просто перестала ждать, перестала думать об этом.

— И продолжала жить с нами. — Эмили полезла за сигаретой. — А я ни о чем таком даже не догадывалась.

— Пойми правильно, — сказала Сара.