|
В Москве было 3 мая, и Володины часы, упрямо отмечавшие на Силлуре не имеющие ни малейшего отношения к реальности ритмы далекой Земли, вновь вернулись в свою колею, будто никуда и не улетали, их даже подводить не пришлось. Солнышко растопило-таки снега, деревья начинали распускаться — они были сразу зелеными, а не голубовато-синими, как уже привык Володя на Силлуре. Сразу после прилета они одели теплолюбивую Лайну в шерстяной свитер и рейтузы, впрочем, анданорианка утверждала, что под воздействием препарата несчастная не только не испытывала холода, но и простудиться не могла. Сама же Лея нарядилась в тонкий однослойный плащ-дождевик на голое тело, но так как тела было не видно, то случайный прохожий подумал бы, что она одета вполне по сезону. Владимир оставил девушек на окраине леса, сам же отправился на разведку в жилище своей мамы, придумывая, какая ложь была бы наиболее правдоподобной — ведь так или иначе, он заявится с двумя девушками, одна из которых без сознания и со шрамом на бритой голове, другая же — ест за троих.
Володя открыл дверь своим ключом, побывавшим вместе с ним на Силлуре, и обнаружил приколотую на видном месте веранды записку: «Сынок, если ты добрался до дачи, то я сейчас у Григория Абрамовича, вернусь к 9 мая. Он очень помогает мне с едой для меня и Родиона, я провела у него почти всю весну. Если сможешь, навести меня. Ты помнишь, где дача дяди Гриши? Молюсь, чтобы у тебя было все в порядке. Целую — твоя мама». «Вот это мама!» — подумал Володя. Дядя Гриша был евреем-протезистом на пенсии. Деньжат он накопил немало и недавно открыл, на свое счастье, табачный магазин. Видимо, он сейчас не бедствовал — табак даже вырос в цене в пересчете на продукты, а наркоторговля всегда была делом прибыльным. Весьма прибыльным, если он снабжал едой не только маму, но и их собаку — прожорливого боксера по кличке Родион. Этот Григорий Абрамович начал клеиться к маме сразу после ухода от них отца, и Володя сперва был против, потом же ему стало все равно. Маме же дядя Гриша был как минимум не противен, и она оказалась просто молодцом, если сейчас сумела-таки к нему прибиться. Открыв полку, Владимир обнаружил там целых два мешка риса — один початый, другой и вовсе запакованный. Володя изумился, как это мама не побоялась оставить без присмотра такое богатство — но, удивительное дело, дачу никто не вскрыл, и Володя знал теперь, что голодать они с девушками не будут. Было раннее утро, рассвело совсем недавно, и ласковые лучи солнца уже окрасили золотом белую вагонку, которой была обита комната. Владимир выскользнул из двери и вернулся через каких-нибудь пять минут в сопровождении Леи и с Лайной на руках. Бритая голова силлурианки за время полета уже поросла колючей щетиной пепельного цвета, хоть немного скрывавшей шрам на затылке. Лея, проголодавшаяся за неделю намного больше Владимира — ведь она спала не так глубоко и проснулась раньше, — набросилась на соленые огурцы и, пока готовился рис, съела, почти без помощи Владимира, две трехлитровые банки. Вечером Володя и Лея обсудили план дальнейших действий — они решили, что свяжутся с Зубцовым через пару дней, полностью готовые к отлету. Владимир сообщит ему адрес своей дачи, где будет находиться Лайна, и напишет ему записку с краткой историей случившегося. Володя очень рассчитывал, что оставленное Зубцовым устройство связи действует, а сам полковник находится в добром здравии. Дача Владимира находилась в пятидесяти километрах от Москвы, и без автомобиля, пешком, добираться ему будет непросто. Лея оставит полковнику ампулу, с помощью которой он сможет разбудить свою невесту, иначе она проснется сама, но лишь через три недели — это был крайний срок относительно безвредного действия препарата, он же — продолжительность самых длительных межзвездных перелетов, предпринимаемых анданорцами. План казался безупречным, более того — реальным. |
