Владимир чувствовал себя маленькой птичкой, загипнотизированной ледяным драконом, он молча взирал на чудесные переливы множества радуг, игравших друг с другом в ледяных отрогах анданорских скал, на сотни километров простиравшихся внизу, и чувствовал, что еще немного — и это зрелище навсегда похитит его сердце, заставит страстно полюбить его. Удивительным казалось то, что даже красный и зеленый тона присутствовали в этих ледяных радугах — но какими же мертвыми и безжизненными были они!

— Тут хоть что-нибудь живет? — спросил он.

— Тут живет лед, — отозвалась Лея. — Мы с тобой летим над полюсом холода моей родины, где льды не таяли никогда. У нас говорят, что это — сердце нашей планеты, средоточие ее духа.

Владимиру показалось, что, коснувшись взором Анданора, Лея сделалась незнакомой ему, отстраненной и чужой. Словно безмолвные и бессмертные ледяные дворцы, которые она показывала сейчас мужу, вызывали в ее собственной душе симптомы давней, таившейся там болезни. Володе почудилось, будто в зрачках Леи он видит сейчас отблеск ледяных радуг, и он непроизвольно схватил ее за руку, будто в страхе, как бы и рука не оказалась холодной и безжизненной, словно эти льды.

Но рука была теплой, горячей почти. Лея, с улыбкой посмотрев на Владимира, совсем как раньше, живым, нежным взглядом любящей женщины, сказала:

— Милый, да ты совсем замерз от моей экскурсии. Я просто решила, что коли уж я никак не могла показать тебе красоты космоса, так хоть покажу тебе, как прекрасна моя планета. Но я не учла, что для землянина это уже перебор.

Лея внезапно обняла Володю и, прижавшись лицом, одарила его влажным жарким поцелуем. Владимир успокоился немного, ощутив пульсирующее биение жизни в упругих губах и языке возлюбленной.

— Не бойся, сладкий мой, — сказала Лея, оторвавшись, наконец, от Володи. — Там, где живу я, намного теплее. А тут даже мы не живем — это просто музей, хотя и больше, чем музей. Жаль, что горючего мало, — с сожалением добавила она после паузы, — а то я показала бы тебе, что такое настоящее северное сияние. Для этого нужно-то всего лишь завернуть на ночную сторону Анданора — и ты бы увидел, как оно трескучей лентой извивается вокруг корабля. Такого даже в космосе не найти. Это будет покруче, чем твоя гроза.

Володя же, подумав, что это был бы уже точно перебор, сказал:

— Ничего, как-нибудь в другой раз. Мне действительно хватило ледяных скал.

— А у тебя в Москве часто бывает северное сияние? — спросила Лея, легкими касаниями заставившая привычный к ее рукам стридор изменить курс.

— Ни разу не видел. И не слышал даже, чтоб бывало, — признался Володя.

— Ну на Севере-то оно у вас бывает, я слышала, — отозвалась Лея, к удовольствию Владимира уводившая корабль от особенно пронзительных ледяных вершин к обыкновенным снежным равнинам.

— Бывает, — отозвался Володя, поймав себя на том, что, не желая более глядеть на мертвые пейзажи внизу, он отогревает свой взгляд на травянисто-зеленых и розовых оттенках рычажков, которые перемещала Лея на пульте управления, — вот только я его никогда не видел.

— Ну ты даешь, — изумилась Лея, — у тебя на планете бывает такая красота, а ты даже не сподобился ее видеть.

«Да я вообще-то много чего хорошего не видел, что на Земле бывает», — подумал Володя, но промолчал. Конечно, будь в его распоряжении такой лайнер, он бы с удовольствием облетел Землю, ее моря, пустыни, горы и джунгли. Но вот Северный полюс в списке мест, которые Володя желал бы посетить, как-то не значился. Вообще Владимиру казалась немного патологичной, некрофильской какой-то эта страсть вполне теплокровной Леи к местам, явно не пригодным для жизни.