Лея была интересной собеседницей, особенно теперь, когда разговор уже не стопорился на каждом новом для нее слове и Владимиру более не приходилось пускаться в длительные объяснения, ранее делавшие связное общение просто немыслимым. Володя почувствовал подвох, но ответил честно:

— Ну, не знаю. Процентов девяносто восемь, я так думаю, смотрят.

— Правильно ли я поняла тебя, Владимир, — переспросила Лея, даже с радостным каким-то изумлением в голосе, — что это значит, что 98 человек из каждой сотни смотрят на подобные склепанные фрагменты?

Владимир, с интересом следивший за особенностями освоения Леей русского языка, вынужден был согласиться.

— Но ведь все это — вранье, ложь, вымысел, абракадабра, лажа — не помнишь других синонимов?

— Нет, не помню, — усмехнулся Володя.

— Теперь я понимаю, почему вы так быстро проиграли войну, — уверенно сказала Лея. — Пожалуйста, больше не ставь мне подобных пленок, если их просмотр не является для меня обязательным. Договорились?

— Да, конечно… — смутился Володя внезапным поворотом дела. — Но разве у вас, на Анданоре, нет художественных фильмов?

— А разве у вас на Земле нет таких, где все — правда?

— Есть, — откликнулся Владимир. — Они называются фильмами документальными. Там все правда.

— А у тебя они есть или ты безнадежно погряз в мечтах и страхах своего несчастного и странного народа?

— Конечно, есть… Пара пленок… — обескуражено откликнулся Владимир, разводя руками.

— Да, — улыбнулась Лея. — Это, вероятно, как раз два процента от твоей фильмотеки. Так? А девяносто восемь — лживые домыслы. Я правильно поняла?

— Ну… С твоей точки зрения, наверно, да, — ответил Володя, решивший заступиться за родную планету. — Но с нашей — тут как раз точно, правдиво показаны разные типы людей, их реакция на различные жизненные обстоятельства. Художественные фильмы учат, предостерегают.

— Ерунда, — отрезала Лея. — На Анданоре даже сказки для малышей правдивы. Нет ничего поучительнее правды во всех ее проявлениях.

«Страшное это, должно быть, место — Анданор», — подумалось Володе, но вслух он ничего не сказал. Ну что тут скажешь, если ее мир столь отличен от нашего.

Девушка, поняв, что дискуссия окончена, сказала:

— Володя, если я тут не для того, чтобы умереть голодной смертью, я хотела бы перекусить. Немного — мне хватит банки тушенки и пары тарелок гречневой каши.

Владимир тоскливо выслушал пожелание пленницы и побрел на кухню. Сперва Володя списывал исключительную прожорливость Леи на перенесенный ею нервный стресс, пока не убедился, по косвенным признакам, что она обладает поистине железной нервной системой; потом он думал, что, быть может, она, бедняжка, недоедала на казенных харчах своего Анданора и решила отъесться в плену. Нет — она обладала ровным, здоровым, неизменным аппетитом гиппопотама. Владимир с болью смотрел, как запасы пищи, принесенные Зубцовым, не то что таяли — они просто испарялись, хуже миража в пустыне. Володя старался не думать об этом. Он вообще старался не думать о будущем, начиная с того, к слову, всего лишь только позавчерашнего дня, когда он не выдал Лею Зубцову. Владимиру показалось, что девушка то ли слышала их разговор, то ли догадалась, что Володя из-за нее нарушил какие-то партизанские земные законы, — во всяком случае, в бездонных взглядах ее выразительных глаз Владимиру стали чудиться оттенки благодарности.