— Не зеленая, а зеленоватая. Не жаба все-таки мне приснилась. Но что красавица, то красавица. Просто неземная…

— Жениться тебе, пан рыцарь, пора! — Нельзя не признать: обычное расположение духа вернулось к музыканту очень быстро. Даже слишком быстро, на взгляд Годимира.

— То есть как — жениться? В смысле, зачем жениться?

— Чтоб красавицы голые по ночам не снились! Она ведь голая была, а?

— Откуда я знаю? Только лицо видел.

— Если только лицо, тогда с женитьбой и потерпеть можно. Не мчаться к первой встречной панянке. А вот если бы голая…

— Да хоть трижды голая! — возмутился рыцарь. — Я тебе разве о том толкую? Пойми. Чудо лесное, то ли крыса, то ли бобер, — раз! Волосы и кожа с прозеленью у девицы…

— А ты откуда знаешь, что девица? Проверял, что ли? — не выдержал и съехидничал Олешек.

— Ты хоть и шпильман, любезный, а большой пошляк! — скривился Годимир. — Слушай и не перебивай.

— Да я слушаю.

— Вот и слушай.

— Да слушаю я, слушаю.

— Так вот. Больше всего меня клыки беспокоят.

— А я думал… Все! Молчу, молчу.

— Не тот ли вомпер, про которого Пархим толковал?

— То есть инкуб? — посерьезнел Олешек.

— Не инкуб. Инкуб, если ты помнишь, приходит к женщинам. Это может быть лишь суккуб.

— Скажи, пан рыцарь, ты правда в это веришь?

— Эх, хотел бы я не верить…

Шпильман почесал кончик носа. Задумался.

— И ведь не проверишь никак, а?

— Не «акай»… Почему не проверишь? Проверить можно.

— Как?

— Ну, пока не знаю. Следующего сна дождаться, к примеру.

— А может, лучше и проверять не надо? Я бы на твоем месте пошел к… Да хотя бы к святым отцам. Они молитвы почитали бы…

— Пойду. Непременно. Когда до истинной церкви доберусь.

— А к этим? — Олешек кивнул в ту сторону, где, как они помнили, с вечера отдыхали у костра иконоборцы.

— Да ни за что! Еретики! Мне потом еще и за них отмаливаться?

— Как знаешь…

Шпильман пожал плечами. Заглянул в котелок с остатками каши. Потыкал в загустевшее варево ложкой.

— Разогреть, что ли?

— Разогревай, а я пойду с рыцарем знакомиться.

— Не позавтракав?

— А на голодный желудок драться легче, — невесело усмехнулся Годимир.

Он тщательно расправил жак, протер пучком травы сапоги, пятерней пригладил волосы.

— Э, нет, я с тобой. Чтобы шпильман, да такое зрелище пропустил?

Олешек по примеру товарища попытался привести в порядок зипун. Но особо не преуспел. Попробуй-ка выглядеть красиво, когда вот-вот рукав отвалится. Зато он взял цистру. Осмотрел ее подозрительно, подышал на деку, поелозил рукавом. Кивнул удовлетворенно. Готов, мол.

Годимир покачал головой укоризненно:

— А умыться?

— А сам? — Музыкант по-прежнему за словом в карман не лез.

— Куда ж я денусь?

Они спустились к реке.

На узкой полоске между подмытым берегом и кромкой воды плескались, стоя на коленях, иконоборцы. Долгополые одеяния они, понятное дело, не снимали — грех голышом красоваться, — зато рукава закатали едва ли не по плечи. Старший из святош, тот самый, с изможденным лицом, что в корчме Ясей одобрил песню Олешека, сдержанно кивнул рыцарю. Годимир подумал вдруг, что если рыцарь-у-моста не поверит в его благородное происхождение, можно будет сослаться на чернорясых. Но, испытывая внутреннюю, глубинную нелюбовь к противникам основных догматов Веры, он понимал, что прибегнет к этому средству лишь в самом крайнем, безвыходном случае.