— И мула моего не забудь! — выкрикнул Олешек, вскакивая с места. — Мула тоже увели!

Рыцари загомонили, поглядывая то на Желеслава с Авдеем, то на Олешека с Годимиром.

— Я свидетельствую в пользу пана Годимира! — вдруг перекрыл гвалт мощный бас пана Тишило. — Не знаю, каких там он успехов в отрочестве добился, но что у моста через Щару он едва меня не побил, это истинная правда. Так ведь?

— Правильно! — крикнул музыкант. — И я свидетельствую в пользу пана Годимира! Я — шпильман Олешек Острый Язык из Мариенберга! Я присутствовал, когда разбойники из Островца, с королем своим вместе, грабили его. Я видел бой пана Тишило и пана Годимира! Славный бой. Славнее не…

— А ну-ка погоди, мерзавец! — Рыжий рыцарь с оберегом, не заботясь о приличиях, вскочил прямо на стол сапогами. — То-то я гляжу — морда знакомая! Хватайте его, панове! Хватайте!

— Кого? — изумился пан Тишило, а Божидар схватился за голову в полном замешательстве.

— Лазутчика, подсыла, изменничье семя! — Рыжий соскочил со стола и, растопырив руки, кинулся на Олешека.

Годимир, мимо которого бежал охотник за лазутчиками, схватил его за плечо, развернул, крутанул вокруг себя и отбросил в сторону.

— И ты с ним заодно! — Рыжий ударился боком о стол, схватился за меч.

Шпильман стрельнул глазами туда-сюда, понял, что к выходу уже не пробьется — соседи рыжего по столу сноровисто перекрыли пути к отступлению, — и кинул цистру Годимиру:

— Сохрани!

— Что за ярмарку устроили! — рычал Тишило.

На другом «крыле» стола разошедшихся не на шутку рыцарей успокаивал пан Стойгнев.

Божидар, шептавший перед этим что-то своему королю, встал, нависая сразу и над сидящими и над вскочившими рыцарями. Его громкий голос (голос полководца, предводителя многих тысяч, а никак не каштеляна) вознесся к прокопченным балкам залы:

— Тихо, панове! Тихо!!! О приличиях не забывайте! Угомонитесь! Что стряслось, пан Иржи? В чем ты обвиняешь этого человека?

Рыжий Иржи отпустил рукоять меча. Проговорил:

— Я заявляю, панове, что человек этот — подсыл из Загорья, а никакой не шпильман!

— Ложь и подлый оговор! — Олешек дернулся в руках удерживающих его стражников.

— Имей совесть! Взяли твоих сообщников. Всем теперь известно, как ты войта в Костраве подкупил, в Плещец с письмами подметными заявился… Не ожидал меня встретить? — Королевич Иржи шагнул к шпильману, сжимая кулаки.

— Придержи прыть, поморянин! — с угрозой проговорил пан Тишило.

— Да пускай меня обыщет! — Музыкант рванул зипун на груди. — Знать не знаю ни о каких письмах!

— Тихо! — снова выкрикнул пан Божидар. — Его величество говорить будет!

Рыцари заволновались, зашикали друг на друга. Постепенно установилось молчание.

Доброжир поднялся. Впрочем, из-за маленького роста короля разницы не было никакой — хоть стой, хоть сиди. Откашлялся. Потрогал усы. Заговорил. Голос у него оказался не под стать телосложению — сильный и звучный. Даже если бы все продолжали шуметь, перекричал бы без труда. Так что Божидар успокаивал буянов скорее для порядка.

— Панове! Почтенный брат мой Желеслав! Славное рыцарство! — Усталый взгляд ошмянского государя скользил по лицам. Цепко скользил, проникая едва ли не в самую душу. — Причиной нашего собрания явился неблаговидный поступок пана Годимира, который без посвящения выдавал себя за рыцаря. Я выслушал и обвинение, и защиту. В особенности же речь самого пана Годимира из Чечевичей. Вот мое решение. Нельзя за мечту наказывать. И надежду убивать тоже нельзя. Отличится пан Годимир на турнире, получит шпоры вожделенные.