Изменить размер шрифта - +
Но воин по левую руку от Токтая быстро обрел бесстрастность, воспитываемую у этого народа с рождения.

— О, — сказал он, — значит люди западных земель тоже достигли этой страны. Мы не знали об этом.

Эверард присмотрелся к нему. Ростом он был выше обычного монгола, кожа его была почти белой, черты лица — мягкие. Одет он был так же, как и остальные, но не вооружен. На вид ему было лет пятьдесят, и он был старше своего нойона. Эверард почтительно поклонился в седле и заговорил на северо‑китайском диалекте:

— Почтенный Ли Тай Чунг, осмелюсь исправить твою ошибку, — мы пришли из южной страны.

— До нас доходили слухи об этом, — проговорил ученый, не в силах скрыть свое возбуждение. — Даже у нас на далеком севере ходят легенды об этой богатой и прекрасной стране. Мы идем туда, чтобы принести твоему правителю любовь нашего Кубилая, сына Тули, сына Тенгиса, попирающего землю своими ногами.

— Мы знаем о Кубилае, — сказал Эверард. — Мы также знаем калифа, папу, императора и других монархов, менее важных.

Ему приходилось говорить, осторожно выбирая слова, чтобы не оскорбить их повелителя, ставя его в то же время на должное место в иерархии мировых правителей.

— О нас же почти ничего не известно в мире, потому что наш правитель не ищет связи с другими землями и не хочет, чтобы искали его. Теперь разреши мне представить себя, недостойного. Имя мое — Эверард, и я не русский с запада, как можно подумать по моей наружности. Я принадлежу к охранникам границы.

Пусть сами решают, что это значит…

— Но вас немного, — резко сказал Токтай.

— Больше и не нужно, — произнес Эверард самым приятным голосом, на который он был способен.

— И вы далеки от дома, — вставил Ли.

— Не далее, чем вы, уважаемые, от Киргизского тракта…

Токтай положил руку на пояс с саблей.

— Идите за мной, — сказал он. — Я чествую вас, как посланников. Мы разобьем лагерь и послушаем слово вашего повелителя.

 

3

 

Заходящее солнце позолотило снежные вершины западных гор. Тени в долине сгустились, лес потемнел, но на месте лагеря, казалось, стало еще светлее. Слышалось журчание ручья, стук топоров, шелест травы под копытами лошадей.

Монголов очень интересовали их странные гости, но лица воинов оставались бесстрастными. Глаза же буквально поедали Эверарда и Сандовала, губы беззвучно шептали молитвы. Однако это ничуть не повлияло на быстроту, с которой они разбили лагерь, поставили вокруг него стражу, позаботились о лошадях и начали готовить пищу. Но Эверарду показалось нарочитым это молчание. По архивным записям он помнил, что монголы, как правило, веселы и разговорчивы.

Он сидел, скрестив ноги, на полу шатра. Круг довершали Сандовал, Токтай и Ли. Перед ними лежали коврики, посередине стояла жаровня с котелком чая. Это был единственный шатер экспедиции, взятый, видимо, для подобных торжественных случаев. Токтай сам налил в чашу Эверарда кумыс, который тот отпил с громким причмокиванием, положенным по этикету, и передал другому. Он пил гораздо худшие вещи, чем кислое кобылье молоко, но все же был рад, когда ритуал закончился и все принялись за чай.

Предводитель монголов заговорил. Его голос слегка дрожал, чувствовалось его недовольство тем, что чужеземцы просто подошли, а не подползли к посланнику великого хана на животе. Но его слова были любезны, хотя он и не мог говорить так гладко, как ученый китаец.

— Пускай же теперь гости объявят волю своего повелителя. Как его зовут?

— Нельзя произносить имя его, — сказал Эверард. — О землях его до вас дошли лишь ничтожные слухи.

Быстрый переход
Мы в Instagram