Герцог сел в кресло, предложив гостю занять место напротив. Брагоньер походя отметил: телячья кожа тончайшей выделки, красное дерево. Дорого и привычно. Эллина бы стеснялась, соэр же привык к пышным интерьерам, и сам сидел в похожем кресле. Покойный баронет, отец Брагоньера, оставил ему кабинет в лучших традициях тордехешской аристократии, хотя сам соэр предпочитал бук и тис.

Рука министра выудила лист гербовой бумаги высшего качества. Обмакнув перо в чернильницу, даже не проверив, есть в ней чернила, герцог ровным почерком, совсем не вязавшимся с образом безутешного родителя, вывел обязательство о неразглашении.

— Вот, ознакомьтесь, — министр промокнул лист и протянул Брагоньеру. — Всё стандартно, но вдруг.

Соэр внимательно ознакомился с бумагой, внёс пару мелких исправлений и подписал окончательный вариант. Отныне Брагоньер обязался хранить в тайне «скелеты» дома Сомераш, но ровно до тех пор, пока они не становились уликами в деле. Тогда соэр получал право обнародовать их в суде с устного согласия герцога.

— Итак, когда все формальности улажены, я хочу услышать правду.

Брагоньер откинулся на спинку кресла, буравя взглядом собеседника. Министр ответил едва заметной усмешкой и таким же тяжёлым взглядом.

— Напоминаю, ваша светлость, сейчас я инквизитор, а нам положено копаться в грязном белье. Это не доставляет мне удовольствия, я не желаю вас унизить, — мягко пояснил соэр, сознавая, с кем разговаривает.

— Спрашивайте, — глухо ответил герцог, зеркально повторив позу собеседника.

— Итак, вопрос первый. Каково ваше отношение к дочери? Со мной как с врачом, ваша светлость, осуждать не стану.

Глаза министра гневно сверкнули, кулак смял черновик соглашения.

— Ещё слово, и вы покинете мой дом раз и навсегда, — сквозь зубы процедил он.

— Не каждый пожелает видеть на любовнице одежду и туфли дочери, это наводит на определённые мысли.

— Я ей отец! — прорычал герцог и, сделав пару судорожных глубоких вздохов, заставил себя надеть прежнюю маску спокойствия. — Я не испытывал плотского влечения к Натэлле. Вещи Дениза брала не ради меня: она любила покрасоваться, изобразить леди. Иногда изображала и в постели. Да, немного… — он замолчал, подбирая слова, — непристойно позволять горничной в вещах дочери ложиться в вашу постель, но оставим это на моей совести. О Натэлле я в эти минуты не думал, вещи дочери оставались чистыми. Вы понимаете, о чём я.

Брагоньер кивнул. Значит, всё-таки любовные игры. Кто бы мог подумать, что министр любит маскарад в постели?

— Как долго длилась ваша связь с горничной?

— Конкретно с этой? — герцог задумался. — Полгода, кажется. Дениза меня полностью устраивала. И полежать, и поговорить, и желания исполнить.

— Какие именно желания? — ухватился за неосторожно сказанные слова Брагоньер.

— Разные, — туманно ответил министр и перевёл взгляд на портрет его величества над столом. — Это к делу не относится.

— Вы любили её связывать, шлёпать? Особенные позы, ласки, сношение через задний проход? — безжалостно продолжил допрос Брагоньер.

— Благородный сеньор! — нахмурился герцог. — Вы бы сами ответили?

— Если бы речь шла об убийстве, похищении и заговоре, да.