— Здесь ты будешь поправляться, — сказал он.

Поэтому все свое время она проводила либо у себя в спальне, либо на террасе, в своем укромном уголке, откуда открывался вид на крыши Кавайона, прислушиваясь к звукам, которые доносились из дома и из сада. Лежа в шезлонге, она чувствовала, как тает тело в лучах солнца, выжигающих остатки болезненных ощущений, сохранившихся у нее после перенесенной операции. Она надевала шляпу, чтобы голова не разболелась на солнце и не пострадали чувствительные участки кожи на лице. Дни слились для нее в одно целое, пока она без единого движения по многу часов кряду лежала в шезлонге, вслушиваясь в переливчатые трели птиц и щелканье ножниц, которыми садовник подрезал изгородь из остролиста, вдыхая запахи шафрана и чеснока, когда мадам Бессе тушила рыбу в белом вине, и аромат красной розы, которую Макс принес ей после обеда.

Вынув розу из вазы, она поднесла ее к носу и глубоко вдохнула пьянящий аромат. Розы. Я срезала розы… ножницами, серебряными ножницами, ставила их в вазу, высокую вазу с рисунком… с каким-то рисунком… Однако голос Макса доносился из кабинета все громче — он повторял одно и то же, желая, видимо, обратить на это внимание собеседника, и она забыла, о чем думала.

Каждый день его голос был с ней. Утром и после обеда он сидел у себя в кабинете и разговаривал по телефону. Но он проводил с ней время за обедом, за ужином и после него, когда они вместе сидели на диване в гостиной. Попивая вино, Макс рассказывал ей о своих поездках и знакомых на четырех континентах, о коллекции произведений искусства, о детстве, проведенном в Голландии, Бельгии и Германии.

— Я всегда был сам по себе, я нигде не задерживался достаточно долго, чтобы обзавестись друзьями.

— Я тоже много где побывала, — сказала Стефани.

— И где же? — быстро спросил он.

— Не знаю. — Она озадаченно посмотрела на него. — Не знаю.

Они сидели по краям длинного дивана, все лампы в гостиной, кроме одной, были выключены. Гостиная была просторная, с высоким потолком, полы из белых квадратных каменных плит были застелены бессарабскими коврами с узором в виде цветов оранжевого, зеленого и коричневого оттенков. Во всю длину потолка тянулись балки, вытесанные вручную, мебель была в темных чехлах нежного оттенка, на стенах висели картины, изображавшие лавандовые поля и виноградники Прованса. На самом видном месте, на мольберте у камина, стояла большая картина с запечатленными на ней отрогами альпийского хребта, на которой красовалась размашистая подпись Леона Дюма. Была уже почти полночь, в комнате стояла полная тишина, экономка и садовник ушли, птиц не было слышно.

— Как я была одета? — внезапно спросила Стефани. — Что на мне было, когда мы с тобой познакомились?

— По-моему, длинная юбка и блузка с открытыми плечами.

— А какого цвета?

— Не помню. Я не очень много внимания обращаю на одежду.

— Неправда. Все вещи, которые у меня есть, куплены тобой, и все они — как раз то, что мне нужно: и по размеру, и по фасону, и по цвету. Макс, скажи, пожалуйста, какого цвета одежда была на мне в тот день? Из какой ткани была сшита юбка? А блузка?

— Из хлопка. На тебе была белая блузка и юбка в красно-черную полоску.

— Где я их покупала?

— Понятия не имею. Может быть, во Франции.

— А ты не видел, были на них ярлыки или нет?

— Нет. — Он пристально посмотрел на нее.