Она была поражена, чуть ли не ошеломлена тем, с каким жаром он произнес эти слова.

— А в жизни мне нужен порядок, — продолжал он. — Дом для меня — пристанище, да и для тебя тоже. Я обещаю, что позабочусь о тебе, ты никогда ни в чем не будешь знать отказа. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты была довольна и счастлива, обещаю. Но ты не должна перечить мне, Сабрина, я уже давно живу по своим собственным правилам, я никогда ни с кем не жил, кроме тебя, и меня нисколько не привлекает перспектива привыкать жить в хаосе.

— Я же только училась водить машину. При чем здесь хаос?

— Ни при чем. Конечно, ты права. Я преувеличиваю. Но я не потерплю посягательства на власть.

— На твою власть.

— Дорогая, не можешь же ты думать, что я смог бы покориться чьей-нибудь власти! Что же до твоей поездки на машине, то разве так уж сложно было подождать недельку-другую? Если бы ты меня попросила, я бы с удовольствием научил тебя водить. Вообще-то, я с нетерпением этого ждал.

Стефани молчала. Приподнятое настроение после поездки на машине, не покидавшее ее целую неделю, удовольствие, которое она испытала от того, что возразила Максу насчет ужина вместе с Робером, чувственные наслаждения предыдущей ночи — все это ушло. Она ощутила себя такой же беспомощной, уязвимой и одинокой, как в больнице и в первые недели дома.

Я сам буду решать, как защитить тебя так, чтобы ничто тебе не повредило.

Я уже давно живу по своим собственным правилам.

Я не потерплю посягательства на власть.

Покорно сложив руки на коленях, она посмотрела на них. Если тебя что-то не устраивает, можешь отправляться на все четыре стороны — это единственное, чего он не сказал.

Но куда же я пойду? Я ничего не знаю. У меня нет денег. Нет другого дома. Нет никого, кроме Макса, кто мог бы заботиться обо мне.

К горлу подкатил комок, и она закрыла глаза, не давая воли слезам. Никого, кроме Макса. Есть Робер, она очень нравится ему, но у него своя жизнь, а в ней — свои ограничения. Есть еще мадам Бессе, но у нее муж, семья, ферма, она знает, что принято, а что — нет, а если женщина, которой она обязана работой, переберется к ней жить, пусть даже на время, то совершенно ясно, что так не принято.

Пауза затягивалась. Макс не хотел нарушать ее, а Стефани не могла. Светало, и она видела, как все на кухне постепенно оживает. Но отчетливее всего она видела то, что одинока рядом с мужчиной, которого едва знает, в маленьком городке, затерянном среди полей и холмов Южной Франции, что у нее нет ничего своего, даже имени. У нее было только то, что давал ей Макс. Где-то в окружающем мире жили люди, знавшие ее, терявшиеся в догадках, что с ней стряслось, но она потеряла их. Она не была связана ни с кем, кроме Макса. У нее не было никого из близких людей, кроме Макса. Она была потеряна для всех, даже для самой себя, кроме Макса.

— Дорогая, — наконец сказал он и взял ее руки в свои. — Мы будем теперь вместе и везде еще побываем. Ты узнаешь столько всего, что будет казаться, что ты ничего не забыла. Ты никогда не будешь чувствовать себя ни в чем обделенной. А теперь пойдем. Перенесем твои вещи ко мне в спальню.

Она вышла следом за ним. Тонкая шелковая ткань его халата мягко коснулась ее щеки. Я принадлежу ему, подумала она и содрогнулась.

Зайдя в ее комнату, Макс достал одежду из платяного шкафа и разложил на кровати. Парфюмерные принадлежности он сунул в одну коробку, туфли — в другую, нижнее белье и свитеры — в третью.