море.

— Сколько верст наперерез? — спросил отец, сделав

широкий жест в сторону реки.

Сопровождавший нас пожилой крестьянин как-то за

мысловато сплюнул, потер себе переносицу и, пожав пле

чами, ответил:

— Верстов восемнадцать будет... В волну и... и... не

пробуй! Все одно забьет.

Мы долго не могли оторваться от этого величавого зре

лища...

Раз в сутки наш пароход, носивший название «Галкин-

Врасский», останавливался где-нибудь около более крупно

го селения для того, чтобы взять дрова. В течение двух-

трех часов матросы торопливо бегали с парохода на

берег и обратно, таская на носилках большие охапки этой

обязательной для пароходной машины пищи. Пассажиры,

которые иногда бывали на пароходе, а также «свободное»

население нашей баржи (то есть офицер, врач, фельдшер,

матросы, солдаты конвойной команды) пользовались этим

временем, чтобы немного «размять ноги», бродили по де

ревне и ее окрестностям, осматривали местные достопри

мечательности, покупали на импровизированном базаре у

ядреных, толстолицых «чалдонок» молоко, шаньги, ягоду,

рыбу, жареную птицу.

Впрочем, у моего отца на пристанях часто оказывалось

совсем особое дело. Медицинская помощь населению в то

время была поставлена очень плохо. На сотни верст в

окружности не бывало ни врача, ни больницы. Прибреж

ные жители знали, что с арестантской баржей всегда пла-

вает «дохтур». И едва мы успевали пристать к берегу,  к а к

к отцу устанавливалась длинная очередь пациентов. Конеч

но, строго формально он не обязан был их лечить. На этом

основании некоторые коллеги отца, также плававшие на

арестантских баржах, просто «гнали в шею» приходивших

на остановках больных. Но отец считал, что медицинские

знания ему даны для того, чтобы служить народу, — и

потому наша баржа на пристанях превращалась в прием

ную врача, густо набитую народом. Отец старался делать,

что мог. Бывали замечательные случаи.

Помню, в селе Демьянском, на Иртыше, отца позвали

на трудные роды. Матери и ребенку грозила смерть. Отец,

вступил в упорное единоборство с природой. Час проходил

за часом. Погрузка дров уже кончилась. Пароход должен

был уходить. Капитан посылал к отцу одного гонца за

другим, требуя его возвращения на баржу. Но отец от

правлял их каждый раз назад с одним и тем же ответом:

«Сейчас», а сам продолжал оставаться на месте «боя».

В результате пароход опоздал на три часа, но зато мать и

ребенок были спасены.

В другой раз дело происходило в Сургуте — крохотном

уездном городке, расположенном при впадении реки Вах

95

в Обь. К отцу привели уже немолодого остяка, которого в

тайге, дня за два перед тем, сильно «поцарапал» мишка.

Рана была ужасная: вся кожа, с волосами, была содрана

с верхней части головы рассвирепевшим медведем, его мо

гучие лапы оставили ясные следы и на черепной коробке

охотника. Все это было густо залито запекшейся кровью и

замотано какими-то грязными, слипшимися тряпками.

Остяк почти лишился чувств, пока отец освобождал его

рану от этих тряпок. Потом отец произвел обследование,

прочистил, промыл рану, насколько возможно было, привел

в порядок черепную коробку, забинтовал голову и, нако

нец, дал пострадавшему некоторые простейшие указания

насчет дальнейшего поведения.