чинялись. Пели они часто, особенно ближе к вечеру, когда

заходящее солнце постепенно все ниже падало где-нибудь

за дальним мысом, зажигая пожаром полгоризонта. Пели

русские и украинские песни: «Дубинушку», «Не осенний

мелкий дождичек», «Реве тай стогне Днипр широкий»,

«Далеко, далеко степь за Волгу ушла». Пели также и ре

волюционные песни, которые я тогда впервые слышал и

100

из которых мне больше всех врезалась в память «Замучен

тяжелой неволей».

Хотя все «политические» казались мне совершенно за

мечательными людьми, но с «дедушкой» у меня скоро

установилась самая нежная дружба. Я просто обожал его,

и, вероятно, ни один любовник не ждет так свидания со

своей милой, как я каждый день ждал момента, когда

«политические» по окончании обеда появятся на палубе и

я смогу прибежать к решетке, чтобы поговорить с «дедуш

кой». Повидимому, и «дедушка» платил мне взаимностью,

потому что он никогда не уставал беседовать со мной,

обмениваться мыслями и впечатлениями, а особенно рас

сказывать. Рассказывал он много — о своей жизни, о чу

жих странах, о русской деревне, о тяготах крестьянской

доли, о несправедливости начальства, о жестокости по

мещиков. Все это он умел облекать в такую ясную, про

стую, понятную форму, что мой детский ум впитывал его

слова, как песок воду. Зинаида Павловна, увидя меня

у решетки, часто с добродушной усмешкой окликала «де

душку» :

— Ну, пропагандист, твой дружок пришел!

На это «дедушка» в тон отвечал:

— Будет толк, матушка, будет толк!

И мы вступали с «дедушкой» в бесконечные беседы.

Однажды «дедушка» меня спросил:

— Ты слышал про Некрасова?

— Как же, слышал! У вас дома есть полное собрание

сочинений Некрасова.

— Какие стихотворения Некрасова ты знаешь?

Я порылся в голове и ответил, что знаю «Крестьянские

дети», «Дедушка Мазай и зайцы» и еще некоторые другие.

— А «Железную дорогу» знаешь? — озадачил меня

«дедушка».

— Нет, не знаю.

— Вот то-то и оно! — укоризненно промолвил он. —

А это одно из самых лучших произведений Некрасова.

И «дедушка» тут же сразу стал его декламировать на-

память. Читал он хорошо, и «Железная дорога» произвела

на меня совершенно потрясающее впечатление. Особенно

поразили меня слова:

Труд этот, Ваня, был страшно громаден,

Не по плечу одному.

В мире есть царь, этот царь беспощаден,

Голод — названье ему.

Правит он в море судами,

В артели сгоняет людей,

Водит он армии, стоит за плечами

Каменотесов, ткачей.

Он-то согнал сюда массы народные.

Многие, в страшной борьбе,

К жизни воззвав эти дебри бесплодные,

Гроб обрели здесь себе.

Прямо дороженька. Насыпи узкие,

Столбики, рельсы, мосты...

А по бокам-то все косточки русские.

Сколько их, Ваничка, знаешь ли ты?

Со слов «дедушки» я записал на бумажке это замеча

тельное стихотворение и в тот же день выучил его на

изусть. Весь вечер я только и думал, что о «Железной до

роге», и даже во сне мне мерещились толпы согбенных

тружеников «с Волхова, с мотушки-Волги, с Оки», которые

грозно машут руками и со всех сторон надвигаются на

меня, но вдруг откуда-то появляется милый «дедушка»,

берет меня за руку, подымает на высоту, и все кругом,

точно по мановению волшебного жезла, начинают весело

улыбаться и напевать какую-то изумительно красивую

песню.