«Все мы в каком-то смысле пленники своей оболочки, – подумал он. – Просто их оболочки скреплены по-другому».

– Здесь прислушиваются к каждому голосу, – возразил жрец. – Даже самый юный из послушников может сказать что-либо полезное. Твоему голосу, голосу короля Андуина Ринна, мы тоже рады. Как и твоему присутствию.

– Мне бы хотелось вернуться сюда поскорее, – сказал Андуин. – Я вижу здесь много поучительного.

«И много такого, что требует изучения». Этого он вслух говорить не стал. В голове начал складываться план – дерзкий, революционный и совершенно неожиданный. Об этом нужно будет поговорить с Шоу…

Фаол засмеялся – хрипло, резко, однако отторжения его смех не вызывал.

– Признать, что чего-то не знаешь – не это ли начало мудрости? Конечно. В любое время… жрец.

С этими словами он склонил голову. Андуин оглянулся на Мойру с Веленом.

– Я должен поскорее вернуться в Штормград и приготовиться к путешествию. Дело приобретает особую спешность. – Он подал Мойре образчик азерита. – Передай, пожалуйста, Меггакруту. И скажи: я очень сожалею, что не могу вручить его лично.

– Сделаю, – ответила Мойра. – И, конечно, сообщу обо всем, что он сумеет узнать. У отца тоже предложения наверняка найдутся.

– Не сомневаюсь, – сказал Андуин.

Важность предстоящего дела вновь легла тяжким грузом на душу и разум, вытеснив без остатка и навеваемый стенами храма покой, и все вопросы, порожденные встречей с Калией… и Алонсием Фаолом.

Глава десятая

Даларан

Облик представителей младших рас драконы принимали нередко. Алекстраза Хранительница Жизни обращалась в высшего эльфа. Хронорму, одна из самых значительных бронзовых драконов, охраняющих время, предпочитала обличье гномки по имени Хроми. Калесгос давным-давно выбрал для себя лицо и тело получеловека-полуэльфа. Отчего? Этого он и сам не знал. Уж точно не ради незаметности: полуэльфы вокруг толпами не разгуливали.

Наверное, этот облик привлекал его, потому что символизировал сплав двух миров. Потому, что он, называвший себя Кейлек, тоже чувствовал себя смешением двух миров – драконьего и человечьего.

Кейлек всегда симпатизировал молодым расам и защищал их. Люди ему нравились, как и великому красному дракону Кориалстразу, пожертвовавшему жизнью ради спасения других. Но, в отличие от Кориалстраза, до последнего вздоха хранившего верность только своей возлюбленной Алекстразе, Кейлек любил людей.

Двоих людей. Вернее, двух сильных, добрых и храбрых женщин. Любил… и потерял обеих. Сперва Анвину Тиг, в конце концов осознавшую, что она вовсе не человек, и пожертвовавшую собой, чтоб помешать чудовищному, невероятно могущественному демону проникнуть в Азерот. Потом леди Джайну Праудмур – ведь она тоже ушла, погрузилась в темную бездну боли и ненависти так глубоко, что эта бездна вот-вот поглотит ее навсегда…

Обычно она гуляла по городу вместе с ним. Они шли рядом, рука об руку, часто останавливались, смотрели, как ровно в девять вечера Виндл Искросвет начинает зажигать даларанские фонари. Дочь Виндла, Киннди, была ученицей Джайны и, среди многих, погибла во время атаки Гарроша Адского Крика. «Нет, – подумал Кейлек, – скажем прямо: во время уничтожения Терамора». Виндл получил разрешение каждую ночь создавать памятник погибшей малышке: стоило Виндлу поднять жезл и зажечь фонарь, на фонаре появлялся ее портрет, нарисованный волшебным золотистым светом.