Изменить размер шрифта - +
Но Анн‑Бритт как‑то удалось ее утихомирить и выжать из нее, что она на девяносто девять и девять десятых процента уверена, что Биргитта Медберг никогда в жизни абортов не делала.

– Я так и думала, – пробормотала Линда. – А другая? Из Талсы?

– Анн‑Бритт дозванивается в Штаты. Мы никак не можем сообразить, сколько у них там сейчас времени. Но чтобы сэкономить время, она звонит, а не шлет факсы.

Он прикоснулся к повязке.

– Теперь твоя очередь.

Линда говорила медленно – во‑первых, потому, что голос ее плохо слушался, а во‑вторых, чтобы ничего не пропустить.

– Пять женщин. Три из них мертвы, одна пропала, еще одна тоже пропадала, но вернулась. Я вдруг поняла связь. Мы почти уверены, что Биргитту Медберг убили потому, что она по ошибке забрела куда не надо. То есть она стоит как бы особняком. Сильви Расмуссен убита. Из бумаг, присланных из Копенгагена, ясно, что она сделала несколько абортов. Предположим, что нам скажут, что Харриет Болсон тоже делала аборты. Один или несколько. И наконец четвертая – Зебра. Всего пару дней назад она рассказывала мне, что в пятнадцать лет сделала аборт. Я почти уверена, что это то, что объединяет всех этих женщин.

Она замолчала и налила себе воды. Отец, глядя в стену, барабанил пальцами по столу.

– Пока не понимаю.

– Я не закончила. Зебра рассказывала про свой аборт не только мне. Анна Вестин слышала все то же, что и я. Ее реакция была для меня полной неожиданностью. И для Зебры тоже. Она просто рассвирепела. Сказала, что это смертный грех. Она знать не желает таких женщин. И ушла. А теперь, когда Анна поняла, что Зебра пропала, она рыдала, тряслась, вцепилась мне в руку так, что я думала, рука оторвется. Но у меня такое ощущение, что она боится не за Зебру, а за себя.

Линда замолчала. Отец снова поправил повязку на лбу.

– Что ты хочешь этим сказать? Что значит – боится за себя?

– Я не знаю.

– Ты должна попытаться объяснить.

– Я говорю, как есть. Я уверена и в то же время не уверена.

– Как это может быть?

– Не знаю.

Он по‑прежнему смотрел отсутствующим взглядом поверх ее головы, в стену. Линда знала, что когда он вот так смотрит в пустоту, это означает высшую степень сосредоточенности.

– Ты должна рассказать остальным, – сказал он.

– Я не могу.

– Почему?

– Я нервничаю. Я могу ошибиться. А вдруг та женщина из Талсы – девственница? Вообще слова «аборт» не слышала?

– Я даю тебе час на подготовку. Не больше, – сказал он и поднялся. – Пойду скажу остальным, что соберемся через час.

Он вышел, хлопнув дверью. Линде показалось, что она теперь вообще не сможет выйти из комнаты, что он ее запер. Не ключом, а этим приказом, этим отмеренным временем для подготовки – час, не больше. Ей надо все записать. Она потянула к себе первый попавшийся из лежащих на столе блокнотов. Открыла – на первом же листе была дурно нарисована голая женщина в откровенно зазывной позе. С удивлением обнаружила, что блокнот принадлежит Мартинссону. А чему удивляться? Почти все знакомые парни половину времени тратят на то, чтобы мысленно раздевать всех попадающихся им на глаза женщин.

Рядом с диапроектором она нашла чистый блокнот, записала имена всех пяти женщин и кружочком обвела имя Зебры.

Через сорок пять минут ее заточения дверь открылась и вошла целая делегация. Впереди маршировал отец, размахивая каким‑то листочком.

– Харриет Болсон дважды делала аборт.

Держа в руке все те же очки без дужки, он прочитал:

– We do not easy and openly talk about these matters over here. I had to rise my voice, and it helped. Yes, Sir, indeed that woman did twice what you thought.

Быстрый переход