Подождав, пока Ревелл не покончил с бифштексом, Вайнтрауб показал ему досье и некоторые фотографии. Ревелл закрыл папку и просто сказал: «Ясно». По какой‑то непонятной причине Мосс отбывал свой срок в Эль‑Рино, где содержались наиболее ужасные убийцы, насильники и вымогатели Америки. Когда он вышел оттуда, он патологически ненавидел Агентство, Бюро, британцев, и это было лишь началом длинного списка.

В аэропорту Уайли‑Пост лимузин проехал через главные ворота, водитель только кивнул охраннику, и остановился около самолета «Лирджет». Кроме номера лицензии, который Мосс тут же запомнил, никаких других опознавательных знаков на нем не было. Через пять минут они были уже в воздухе, направляясь чуть западнее южного направления. Мосс высчитал приблизительное направление по утреннему солнцу. Они явно летели в сторону Техаса.

Недалеко от Остина начинается то, что техасцы называют районом холмов, и именно там владелец фирмы «Пан‑Глобал» построил свой загородный дом на участке в двадцать тысяч акров у подножия холмов.

Усадьба смотрела фасадом на юго‑восток, из нее было видно большую Техасскую равнину, простирающуюся к далекому Галвестону и заливу. Кроме помещений для слуг, бунгало для гостей, плавательного бассейна и полигона для стрельбы, там была и собственная взлетно‑посадочная полоса, на которую и приземлился «Лирджет» незадолго до полудня.

Мосса проводили в бунгало, обсаженное джакарандой, дали полчаса, чтобы принять душ и побриться, а затем провели в дом, в прохладный кабинет с мягкой кожаной мебелью. Через две минуты перед ним предстал высокий седовласый пожилой мужчина.

– Мистер Мосс? – спросил он, – мистер Ирвинг Мосс?

– Да, сэр, – ответил Мосс.

Он почуял запах денег, и притом больших.

– Меня зовут Миллер, – представился мужчина, – Сайрус В. Миллер.

Апрель

Совещание проходило в кабинете за залом и комнатой личного секретаря.

Как большинство людей, президент Джон Кормэк был удивлен сравнительно малыми размерами Овального кабинета, когда он его увидел впервые. В кабинете же был большой восьмигранный стол под портретом Джорджа Вашингтона кисти Стюарта, на котором было больше места для того, чтобы разложить бумаги и положить локти.

В то утро Джон Кормэк пригласил свой внутренний кабинет, состоящий из близких друзей, которым он доверял, и советников, чтобы обсудить окончательный проект Нэнтакетского договора. Детали были уже проработаны, процедуры проверки выверены, часть экспертов дала, скрепя сердце, свое согласие, а часть – нет, как это было в случае с двумя высокопоставленными генералами, которые ушли в отставку, и тремя работниками Пентагона, решившими подать рапорты об увольнении. Тем не менее, Кормэк хотел получить последние комментарии от своей специальной команды.

Ему было шестьдесят лет, он был в расцвете своих интеллектуальных и политических возможностей и открыто радовался своей популярности и престижу поста, на который он никогда не рассчитывал. Когда летом 1988 года республиканскую партию поразил кризис, на предвыборном совещании стали лихорадочно искать кого‑нибудь, кто согласился бы стать кандидатом на пост президента. Их коллективный взор упал на потомка богатой и старинной семьи из Новой Англии, который предпочел поместить семейное богатство в различные фонды и стать профессором Корнеллского университета, пока не начал заниматься политикой в штате Коннектикут, когда ему было уже под сорок.

Находясь на либеральном крыле своей партии, Джон Кормэк был практически неизвестен в масштабе страны. Близкие друзья знали его как решительного, честного и гуманного человека, и они заверили предвыборное собрание, что он чист, как первый снег.