Страх ледяным кулаком сжал сердце Трея. Это письмо напомнило ему, что он тоже очень скучает по своему другу. Тоска по компании Джона и его дружбе следовала за ним, словно тень, от которой никуда не денешься. Но этот новый мир в душе, к которому стремился Джон… Позволит ли ему «жизнь святого Игнатия» однажды облегчить душу и признаться шерифу Тайсону в том, что случилось «тем ноябрьским днем», и этим наконец успокоить сердца Харбисонов?

Должен ли он, ТД Холл, пройти через учебу в колледже, через НФЛ, все время пребывая в тревожном ожидании, как в том анекдоте, когда же в стену стукнет второй брошенный ботинок?

Джон уперся плечом в парадную дверь своего дома и толкнул ее. Ключ повернулся в замке, но дверь долго не открывалась, плотно застряв на месте. Дерево скрипнуло, и прямо с порога в лицо ударил затхлый запах давно закрытого помещения. Он оставил дверь распахнутой, чтобы впустить в дом поток холодного ноябрьского воздуха, и крикнул:

— Папа!

Никто не ответил. Джон снял пальто из бобрика и через гостиную, мимо столовой, которой никто не пользовался со смерти его матери, прошел в кухню. Он с удивлением отметил, что там был относительный порядок. Посуда была расставлена на сушке, на столе не валялось старых газет и пакетов от еды, продаваемой навынос, верхняя поверхность плиты вытерта. Полотенце для посуды висело на своем привычном крючке. В мусорной корзине не было пустых бутылок из-под выпивки.

Что-то необычное, висевшее в атмосфере пустого дома и отличавшееся от обстановки во время предыдущих длительных отъездов отца, привело Джона в спальню Берта, куда он ни разу не заходил с того самого утра, когда увидел там на маминой половине кровати странную женщину. Он открыл шкаф и почему-то не удивился, обнаружив его пустым. За исключением нескольких плечиков для одежды, висевших на перекладине, здесь ничего не осталось. Ящики комода тоже были пустыми. Кровать была застелена, но, подняв покрывало, он увидел, что постельного белья нет. Джон поискал глазами записку, но никакого листка не нашел.

В своей комнате на подушке он обнаружил конверт, на котором небрежным почерком было нацарапано:

Берт Колдуэлл. Не отец, не папа. Теперь Джон знал это наверняка.

Выйдя наружу, он вынул несколько кирпичей из фундамента беседки, маминого убежища, где она любила читать, единственной достопримечательности на сером, заросшем бурьяном заднем дворе, и нашел в потаенном месте небольшой металлический ящик. Внутри находился конверт с десятью купюрами по сто долларов и документы на дом: отец взял на себя труд переписать его на имя Джона.

Джон стоял под высоким техасским небом, ветер трепал его волосы в этот холодный, хотя и солнечный День благодарения, но он ничего не чувствовал. Человек, называвшийся отцом, ушел из его жизни, вероятно, ушел навсегда. Сейчас у него в руке было все, что принадлежало Берту Колдуэллу. Сердце Джона охватила странная грусть. Когда-то этот человек любил его мать. У Джона сохранились смутные воспоминания, как его закаленный тяжелой работой на нефтяных вышках отец нежно обнимает ее, помнил его грубоватую любовь к нему. Их семья жила довольно счастливо. Но все это резко изменилось, когда Джону исполнилось четыре года, и теперь он понимал, что признание матери в супружеской неверности убило в Берте Колдуэлле мужа и отца, каким он мог бы стать для Джона.