— Да, мэм, — сказал он.

Держа в руках корзинку, Трей проследовал за ней через заднее крыльцо в кухню и аккуратно закрыл за собой сетчатую дверь, словно боялся разбудить призрак Донни. Комната была большая и просторная, в ней приятно пахло, но атмосфера здесь напоминала ему пустую аудиторию, из которой все вышли. На большом круглом столе лежали два комплекта серебряных столовых приборов, обернутых в салфетки. На полке, заставленной кулинарными книжками, стояла фотография, на которой криво улыбался Донни, и ваза с цветами. Трей неловко стоял, проглотив язык, пока миссис Харбисон не забрала корзинку из его рук.

— Тебе нужно смыть грязь, — сказала она. — Воспользуйся этой раковиной. А я пока найду пакет для всего этого. — Она отмотала с рулона бумажное полотенце и протянула ему. — И еще… — Ее тон внезапно стал застенчивым, и она, не поднимая на него глаз, продолжила: — Я надеюсь, что ты не откажешься от орехового пирога. Садись за стол, я отрежу тебе кусочек.

— О нет, мэм, я не могу этого сделать, — сказал Трей, чувствуя нарастающую в душе панику, от которой голос его начал срываться. Он вытащил из кармана чек. — Я только заплачу и поеду.

Она напряженно замерла, и губы ее вытянулись в тонкую линию. Ему хотелось застрелиться. Бедная женщина всего лишь хотела угостить мальчика кусочком пирога, а его отказ ударил как раз в то больное место, которое будет у нее болеть всегда. И это было ясно, как день, хотя она никогда в этом не признается.

— Пойду за пакетом, — вяло произнесла миссис Бетти и направилась в кладовую.

Может, нужно было сказать ей, что ему жаль ее сына? Если бы он это сделал, то мог бы проговориться. Он загладит этот момент потом. Когда она вернулась и начала складывать продукты в пакет уже без его помощи, Трей пролепетал:

— Миссис Харбисон, я…

— Вот. — Она вручила ему пакет. Потом выхватила чек из его пальцев. — Передавай своей тете спасибо от меня. Провожать не буду, дорогу ты знаешь.

— Да, мэм, — сказал он.

«Мустанг» Трея тронулся с того самого места, где он припарковал его в тот злосчастный день; из-под колес эхом разносился стук гравия, который ему никогда не забыть. Откуда-то снизу в грудь, к горлу, в голову поднималась волна жуткой тоски, и, отъехав немного от дома, он остановил машину, распахнул дверь и выскочил наружу, чтобы отдышаться. В ушах звенело жужжание летних насекомых — целый водопад осуждающих звуков. Прерия качалась и расплывалась перед глазами.

— Кэтрин Энн… — всхлипывал он, — Кэтрин Энн… Кэтрин Энн…

Когда она, открыв дверь дома ее бабушки, предстала перед ним, он посмотрел на нее покрасневшими от слез глазами и с трудом произнес слова, которые твердил по дороге сюда:

— Кэтрин Энн, я… мне очень жаль, прости меня. Я… я не знаю, что на меня нашло. Я — самое ужасное ничтожество на всем белом свете. Я так люблю тебя. Прошу тебя, пожалуйста, прости меня.

Ее смена в клинике закончилась. Эмма была в библиотеке. Кэти взяла его за руку и затащила в дом, где было прохладно благодаря работающему кондиционеру. Она позвонила в конюшню, чтобы отменить заказ на лошадь, проинструктировала Руфуса: «Ты, мой мальчик, остаешься здесь», — и повела Трея в свою спальню.

Трей находился в спортивном лагере университета Майами, когда купленный в аптеке тест на беременность подтвердил ее опасения.