Ну ничего, сойдет.
Но подвергнуть хоть что-то аналитическому разбору было трудно, не говоря уже о такой психопатической загадке, потому что другая Джинни была настолько ближе к той Джинни, образ которой я до сих пор хранил в памяти сердца, что оно вот-вот готово было остановиться. Джинни в восемнадцать-девятнадцать лет – честные восемнадцать-девятнадцать – и такая красивая, что это было даже нечестно. Свежий бутон розы, только-только начавший раскрываться. Джинни – такая, какой я себе ее представлял, мудрая, умная, сострадательная, сильная и уверенная – перенеслась через время. И теперь она смотрела на меня так, как смотрела тогда – глазами, горящими, словно два светильника, с черными омутами зрачков, в которых хотелось утонуть.
– Привет, Джоэль, – проговорили они одновременно.
Я уже почти перестал хохотать к тому моменту, когда они обернулись, и потом с моих губ сорвалась еще парочка судорожных "ха".
Но через долю секунды после того, как обе со мной поздоровались, до меня наконец дошло.
Пусть я был далеко не в самом лучшем состоянии – эмоциональный калека с плохо работающими мозгами, но внутри меня все же заработала довольно сносная мыслительная машина. Столкнувшись с рядом загадок, допускавших только одно рациональное объяснение, я неизбежно должен был к этому объяснению прийти. Я помнил о старинном высказывании – что-то насчет того, что, если ты уверен, что исключил невозможное, в таком случае то, что осталось, каким бы невероятным оно ни казалось, и есть ответ.
Как только я получил предпосылку, через полсекунды все остальное начало обретать смысл. Я даже начал догадываться, кто такие двое незнакомых людей и почему они здесь присутствуют.
На этот раз я расхохотался так, что меня качнуло, и я утратил вертикальное положение. Будь все в порядке с силой притяжения, я бы буквально покатился по полу, неудержимо хохоча. Я всегда считал, что это преувеличение. Но поскольку кататься по полу я никак не мог, я свернулся калачиком, потом раскинул руки и ноги и стал, наверное, похожим на морскую звезду, а потом стал колотить по воздуху кулаками и ступнями так, как научился на тренировках у Тигра Котани, но никак не мог исторгнуть из себя весь смех, который меня разрывал.
В то мгновение, когда я наконец смог сделать выдох, я ухитрился выдавить четыре слова – по два, с паузой.
Сначала:
– Привет, Эвелин.
А потом:
– Привет, Джинни.
Два качества делали моего отца особенным, и только одно из них заключалось в том, что он умел мыслить практически лучше всех остальных.
Второе заключалось в том, что он умел мыслить практически быстрее всех остальных.
Это означает нечто большее, чем умение находить ответ до того, как его найдет любой другой человек. Это означает, что ты умеешь находить такие ответы, каких никто другой не найдет. Чем быстрее ты способен думать, тем более длинные логические цепочки ты можешь выстроить, прежде чем устанешь и решишь, что пора остановиться. В современной физике это имеет критически важное значение. Однажды отец сказал мне: "Вселенная настолько проста, что для того, чтобы к ней прикоснуться, требуется очень сложное мышление".
Я унаследовал толику его способности мыслить с сумасшедшей скоростью. Довольно рано стало ясно, что мне не достался отцовский дар в области экзотической математики, но столь же чертовски ясно было и то, что отцу это было откровенно безразлично до последней субатомной частицы, и, может быть, в этом состояла еще одна, совершенно иная его гениальность. Зато я к семи годам освоил альт-саксофон и играл с такой скоростью, что это буквально пугало моего первого учителя, Фрэнсиса Лейна – а ведь его самого прозвали Быстрым Лейном. В глубине души я всегда честно и бесповоротно считал себя одним из лучших ныне живущих композиторов и одним из лучших саксофонистов, хотя и понимал, что другие признают это только через несколько десятков лет. |