Паранойя и недоверие. Они все сильнее овладевали умами Белого Совета, в то время как его предводитель, Мерлин, так и отказывался признавать существование Черного Совета — возможно, из боязни того, что его соратники начнут переходить на сторону врага. Однако этот его выбор оказал на и без того запуганных, измотанных войной чародеев прямо противоположное воздействие. Вместо того чтобы пролить свет на сложившуюся ситуацию, Мерлин добился только того, что его братья-чародеи сделались еще уязвимее для страха.

Это и привело к созданию Серого Совета, состоявшего из меня, Эбинизера и некоторого количества других, организованных в мелкие ячейки — так любому другому Совету, Черному или Белому, было бы сложнее узнать о нашем существовании и уничтожить одним ударом. В общем, мы старались сохранить здравый рассудок в безумное время. Все это могло обойтись нам очень и очень дорого, но, полагаю, всегда найдутся люди, физически не способные стоять и смотреть на то, как творится зло. Они просто обязаны что-то с этим поделать.

— Угу, — подтвердил Эбинизер. — Я имел в виду именно это.

— Мне нужна помощь Серого Совета, — произнес я.

— Хосс… мы тут все под дамокловым мечом сидим, и он вот-вот готов упасть. То, что творится сейчас в Эдинбурге, может означать конец организованного, контролируемого чародейства. Конец Законов Магии. Это может ввергнуть нас в хаос древних эпох, навлечь на человечество новую волну чернокнижников, порожденных ими монстров и самозваных полубогов.

— В силу ряда причин, сэр, мне всегда спокойнее, когда я сижу под этим мечом. Привычка, должно быть.

— Хосс… — нахмурился Эбинизер.

— Мне нужна информация, — настойчиво продолжал я. — Есть одна девочка. Кому-то что-то должно быть известно о ее местонахождении. И мне известно, что Совет мог бы нарыть что-нибудь. Белый Совет захлопнул дверь у меня перед носом. — Я упрямо задрал подбородок. — А как насчет Серого?

Эбинизер вздохнул, и его усталое лицо показалось мне еще более усталым.

— То, что ты сейчас делаешь, правильно и справедливо. Но неумно. И это урок, которого ты еще не усвоил.

— Какой еще урок?

— Случается, Хосс, — очень мягко произнес он, — что ты проигрываешь. Иногда тьма забирает всех. Иногда монстр уходит из твоей западни, чтобы наутро снова убивать. И ты ничегошеньки, ни одной чертовой капли не можешь сделать, чтобы помешать этому.

— То есть, — взорвался я, — вы хотите сказать, что я должен оставить ее умирать?

— Я хочу, чтобы ты спас миллионы, а то и миллиарды девочек, — произнес он словно через силу. — И не обрекал их всех ради спасения одной-единственной.

— Я не брошу ее, — прорычал я. — Она…

Эбинизер сделал движение правой рукой, и мои голосовые связки перестали действовать. То есть губы мои шевелились, я мог вдыхать и выдыхать — но говорить не мог.

Глаза его вспыхнули гневом, что случалось при мне очень и очень нечасто.

— Черт подери, парень, будь умнее! Ты что, не видишь, что творится? Ты же даришь Арианне именно то, чего она хочет. Ты пляшешь как марионетка на ее струнах. Реагируешь именно так, как выгодно ей — это же тебя угробит!

— Я давным-давно говорил тебе, что жизнь настоящего чародея — это жертва, — продолжал он чуть спокойнее, но все еще ворчливо. — Я говорил, что тебе, возможно, придется поступать так, как диктует совесть, пусть даже весь остальной мир и утверждает обратное. Или что тебе придется иногда совершать страшные, но необходимые поступки. Помнишь?

Я помнил.