— Серена! Дорогая моя! Прошу вас, не делайте этого! Я знаю, что вы отлично правите, но более опасный экипаж просто трудно себе представить.

— Действительно, но я же отлично правлю.

— Даже самые смирные лошади, бывает, опрокидывают подобные фаэтоны.

— Ясное дело, конечно, опрокидывают! — согласилась она с лукавой улыбкой. — Именно то, что ими так трудно править, и добавляет остроту прогулке!

— Да, но… Любовь моя, вы одна можете судить о том, что для вас подходит, а что нет; но ездить в таком ужасном экипаже!.. Дорогая моя, неужели вы не боитесь?

— Ни капельки, я очень смелая женщина!

— Нет, не надо шутить так! Возможно, в Гайд-парке, хотя я думаю, и там тоже… Но в Бате… Вы же просто не подумали! Да ведь весь город начнет говорить о вас.

Серена удивленно посмотрела на него.

— Вот как? Да, вполне возможно! Никогда не знаешь, что может вызвать разговоры. Но не может быть, чтобы вы… Неужели вы хотите, чтобы я, леди Серена Мэйри Карлоу, обращала внимание на то, что люди могут сказать обо мне?

Гектор замолчал, испуганный мыслью, что он действительно так думал. После короткой паузы она вкрадчиво сказала:

— Не желаете ли поехать со мной и убедиться, что мне действительно можно доверять и что я действительно не опрокину его? Пожалуй, можно будет попробовать этих рабочих лошадок. Судя по их виду, кажется, у них не будет ни малейшего желания сбросить меня.

— Вы будете представлять забавное зрелище для Бата и без этого! — ответил он униженным тоном и ушел, оставив ее.

Хорошо, что Киркби поступил именно так, ибо искры гнева сверкнули в карих глазах. Забота майора о ее безопасности ущемляла независимый характер девушки. Критиковать ее было дерзостью с его стороны, и выносить его замечания она была готова не больше, чем нравоучения кузена Хартли. Майора крайне рассердили ее слова о том, что, какие бы убеждения ни управляли жизнью дам его круга, она была дочерью самого Спенборо, а потому совершенно безразлично, что могут подумать о ней подобные особы.

Этот высокий фаэтон был сделан для нее по заказу отца: неодобрение, высказанное по отношению к экипажу, означало и неодобрение его поступков. «Что бы ни случилось в жизни, моя девочка, — говаривал ей покойный граф, — не будь трусихой».

Так как майор предпочел удалиться, гнев Серены излился на Фанни.

— Это неслыханно! — восклицала она, расхаживая по гостиной в амазонке мужского покроя. — Да чтобы я обращала внимание на предрассудки жалкой кучки батских завсегдатаев и старых дев! Если он думает, что я изменюсь, когда мы поженимся, так чем скорее он узнает, что я не собираюсь этого делать, тем лучше для него! Хорошенькое дело — майор Киркби говорил дочери Карлоу, что она ведет себя неподобающим образом!

— Серена, дорогая, не может быть, чтобы он это сказал, — мягко запротестовала Фанни.

— Но он же это имел в виду! Значит, по его мнению, репутация моя настолько неустойчива, что ее может опорочить поездка в спортивном экипаже?

— Ты же знаешь, что это не так. Не сердись на меня, Серена, но не только кучка батских завсегдатаев и старых дев могут подумать, что ты ведешь себя слишком легкомысленно. — Пылающие гневом глаза обратились к Фанни, и та торопливо добавила: — Да, да, это все чепуха, конечно же! Тебе до этого и дела нет, но я убеждена, что ни один мужчина не может позволить, чтобы о его жене так думали.

— То, что позволял отец, не должно обижать Гектора. Его вид… Тон, которым он сказал мне последние слова… Это просто невозможно!.. Честное слово, мне на редкость не везет с женихами: сначала Ротерхэм…

— Серена! — вскричала Фанни, сильно покраснев.