«Я знаю, где ты».

Глава девятнадцатая

Скарлетт Хендерсон хоронят в мрачную, дождливую пятницу. На память Рут приходит строка из народной песни: «Я танцевала в пятницу, и небо стало черным». Небеса определенно оплакивают Скарлетт — дождь нескончаемо льет все утро.

— Похороны в пятницу не к добру, — говорит Шона, глядя из окна гостиной на бегущие по улице потоки воды.

— О Господи! — взрывается Рут. — Когда к добру похороны?

Не стоило рявкать на Шону. Она только пытается поддержать, даже вызвалась поехать с ней на погребение, но Рут сказала, что должна ехать одна. Она почему-то думает, что это ее долг перед Скарлетт, девочкой, которую знала только в смерти. Перед Делилой и Аланом. А перед Нельсоном? Может быть. Она не разговаривала с ним несколько дней. Освобождение Катбада показывали во всех теленовостях. Нельсон с каменным лицом утверждал, что у него появились новые нити. Рут подозревает, что это ложь, — видимо, это подозрение разделяют большинство журналистов.

Церковь — приземистое современное здание на окраине Спенуэлла — переполнена. Рут находит место в последнем ряду, втискивается на край скамьи. Нельсон едва виден в передней части церкви. На нем темно-серый костюм, он смотрит прямо перед собой. Рядом с ним сидят дюжие мужчины — должно быть, полицейские. Есть и одна женщина-констебль. Рут видит, как она достает из сумочки бумажную салфетку, и думает, что это, наверно, Джуди, помогавшая сообщить скорбную весть родителям Скарлетт.

Появление крошечного гроба, сопровождающие его потрясенные Делила и Алан, сплетенное из хризантем слово «Скарлетт», ее братья и сестры, испуганные, с широко раскрытыми глазами, в темной одежде, пронзительное пение «Все светлое, прекрасное» — все словно предназначено для того, чтобы разбить тебе сердце. Рут чувствует, как на глазах у нее наворачиваются слезы, но не дает им пролиться. Какое она имеет право плакать по Скарлетт?

Приходский священник — нервозный человек в белом одеянии — произносит несколько утешающих слов об ангелах, невинности и правой руке Бога. Потом, к удивлению Рут, выходит читать Нельсон. Читает он очень плохо, с запинками, не поднимая глаз.

«Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет; и всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек».

Рут с тревогой вспоминает о письмах, касающихся Люси Дауни; их автору это бы понравилось — здесь все его излюбленные слова: жизнь, смерть, уверенность в жизни после смерти и наброшенный на все это утешительный покров мистицизма. Не Катбад ли писал эти письма? И если да, то зачем? Досадить полиции? Она знает, что Катбад недолюбливает полицейских — да и археологов, — но достаточная ли это причина? Где сегодня Катбад? Не захотел приехать утешить женщину, которую некогда любил, утешить свою дочь, старшую у Делилы, беззвучно плачущую, уткнувшись матери в волосы?

Наконец все окончено, и маленький белый гроб проносят так близко, что Рут может до него дотянуться. Ей вспоминается свисающая рука, она зрительно представляет, как рука протягивается к ней из гроба, прося о помощи. Закрывает глаза, и видение исчезает. Звучит последний гимн, люди встают.

Снаружи дождь прекратился, воздух холодный, сырой. Гроб, сопровождаемый семьей Скарлетт, увозят на кремацию. Оставшиеся заметно расслабляются: разговаривают, надевают пальто, кто-то закуривает.

Рут оказывается рядом с женщиной-полицейским, у нее приятное веснушчатое лицо и опухшие от слез веки.

Рут представляется, и на лице женщины появляется улыбка.

— О, я знаю, кто вы. Начальник говорил о вас.