Ребенок, который вот-вот родится, вряд ли узнает, сколько он значит для всех. Он увел Энн от пропасти, на краю которой она стояла после гибели Эмиля. Этот ребенок неразрывной нитью свяжет свою мать с семьей Шалье, в которой Энн будет окружена не просто любящими, но обожающими ее родственниками, близкими и дальними. Среди них — Одиль и ее дети: о них Энн упоминала во всех своих письмах и телефонных разговорах. Ничего плохого не должно случиться с младенцем — он слишком любим, слишком всем дорог.

Весь семичасовой полет Сэнди возносила молитвы к Богу о здоровье роженицы и младенца. Она не смогла вздремнуть, несмотря на то что несколько последних недель ей редко удавалось забыться даже коротким сном.

Приземлившись во Франции, Сэнди чувствовала себя усталой и разбитой, а в такси все время молчала: ее терзали волнение и дурные предчувствия.

Хотя было только семь утра, все вокруг проснулось и купалось в лучах яркого солнца. Но пока машина «глотала» километры между аэропортом и больницей (расположенной невдалеке от усадьбы Шалье), Сэнди почти не смотрела в окно и не видела прекрасного ландшафта. Все мысли ее были сосредоточены на Энн и на крошечном существе, вздумавшем явиться на свет на целый месяц раньше срока. Сэнди уговаривала себя, что в наши дни это вполне поправимо. Спасают младенцев, родившихся в семь и даже в шесть с половиной месяцев, — современной медицине и такое под силу. Но ничего не помогало. Сэнди хотелось одного: поскорее оказаться рядом с Энн.

Когда такси остановилось у больницы, волнение Сэнди достигло предела, а желудок превратился в какой-то жгут нервов. Жак рассказывал ей об этом роддоме — что он имеет первоклассную репутацию, оснащен самой современной медицинской аппаратурой и, кроме того, в нем работает лучший врач-акушер, славящийся не только во Франции, но и за ее пределами. И Сэнди надеялась, что ночью рядом с сестрой был этот опытный специалист. Как это важно…

Пока шофер вынимал чемодан из багажника, Сэнди открыла сумочку, чтобы расплатиться, и почувствовала сильную мужскую руку на своей руке.

— Я заплачу, Сэнди, не беспокойтесь. — Это был Клод Шалье, отец Жака, и Сэнди улыбнулась ему, тронутая тем, что он наверняка поджидал ее у входа. — Бегите… бегите к Энн.

— А она… — Сэнди смутилась, но лицо Клода ничего не выражало, — она в порядке?

— Мне приказано ничего не говорить. Могу сказать только то, что она в полном порядке. — Клод широко улыбнулся — какую-то секунду он был так похож на Жака, когда тот обрадовался, увидев ее в аэропорту. Сердце ее заныло… — Вперед! — продолжал свекор ее сестры. — Идите прямо; когда войдете в вестибюль и пересечете его, сверните налево. Палата номер четыре.

Поскольку Сэнди все еще стояла столбом, Клод слегка подтолкнул ее, и она почти побежала. В вестибюле, с толстым пушистым ковром на полу, сквозь всевозможные запахи цветов пробивались запахи антисептиков и лекарств.

Подгоняемая радостным возбуждением, Сэнди влетела в палату, не подумав о том, что сестра, может быть, спит, и увидела ее прямо сидящей в кровати с маленьким свертком на руках. Глаза сестры были прикованы к двери.

— Энн!

— Сэнди! О Сэнди… я до смерти хотела тебя видеть именно здесь. — Глаза обеих сестер увлажнились. Они улыбались друг другу. Сэнди осторожно присела на край кровати и только после этого крепко обняла сестру. — Поздоровайся же с племянницей.

— Девчушка? — Сэнди нежно смотрела на маленькое сморщенное личико, над которым торчал чубчик темных волос.