— Ой-ли, — не верю я, и смотрю на упрямо сжатые губы, и в глаза, полные самого настоящего ужаса. — Скорее, ты со страха утопишь кого-нибудь другого, а не себя.

— Вы так думаете?! — с надеждой в голосе спрашивает она.

Но она добилась своего, — я расположился на соседней койке. В комнате темно, тепло и тихо. Я даже не слышу ее дыхания. Так — тихо.

Огромная Луна над занавеской заглядывает в нашу тишину. Полнолуние. Время всяких чудес и таинственных превращений.

Но мне не до этого, — я хочу спать. Очень… Уплываю в сон, где так же тепло, темно и тихо. Там — отдых.

— Дядя Миша, — вы не храпите? — слышу я осторожный голос.

— Не знаю, — отвечаю я, — я, когда сплю, себя не слышу.

— Ничего, мне нравится, когда мужчины храпят, — говорит Гера. — Спокойной ночи.

— Спокойной, — повторяю я…

Сон… Это такая штука, когда вдруг во тьме появляется серебряная дорога, по которой иду я. Рядом со мной — серебряный пес. Он — мой. Он нюхает землю и бежит впереди. Но это не дорога, — это широкая тропа в ночном лесу. И серебряный он от света огромной спокойной Луны над головой…

— Дядя Миша, дядя Миша…

— Да, — поднимаю я заспанную голову.

— Вы еще не спите?

— Уже нет, — сдержанно отвечаю я.

— Я никак не могу заснуть…

— Все, — говорю я решительно. — Больше, ни одного звука. Еще один звук, и я ухожу в соседний дом. Поняла?

— Да, — соглашается она смиренно.

Я еще какое-то время слышу, как она сопит и переворачивается с боку на бок.

Пока опять не растворяюсь во тьме.

2.

— Дядя Миша… Проснитесь, дядя Миша…

Я зол. Я чертовски зол. Она даже не понимает, как я зол на нее… Я возвращаюсь из своей сказки в эту кромешную темноту, и ледяным голосом спрашиваю ее:

— Что?

— За дверью кто-то стоит.

— За какой дверью?

— За дверью, — повторяет Гера. И я чувствую, как она боится, как вся трясется от страха, вся сжалась в комочек, и покрылась гусиной кожей.

Это ее немного извиняет. Ее — искренность.

— Спать будем при свете. Раз такое дело, — говорю я, легко поднимаюсь в темноте, подхожу к стене и щелкаю выключателем.

Лампочка над столом, закутанная в картонный абажур, вспыхивает, и все страшные тени пропадают. Я доволен своей работой.

— Вот, — говорю я.

Но темно на улице. За той самой дверью.

Я подхожу к ней, отодвигаю засовчик, такой крохотный, что не выдержал бы первого серьезного удара, распахиваю эту чертову дверь настежь, и, обернувшись к Гере, говорю:

— Вот.

И вижу ее расширившиеся от страха глаза. Похожие на два оловянных блюдца.

Следом — какой-то хрип рядом с собой. Слышу.

Вижу. Возникшего из темноты человека. В грязной, порванной во многих местах мореманской тельняшке, со слипшимися волосами, словно он выпачкал их в солидоле, с каким-то уродливым, каких не бывает, лицом: на котором нижняя челюсть раза в два больше нормальной.

С необыкновенно длинными руками, на концах которых, вместо пальцев, — закорючки огромных, коричневого цвета когтей…

У смертяка один глаз, вместо второго — густой солидол. Но ему хватает и одного.

Чтобы увидеть меня, и заметить, что дверь — открыта.

— Топор, кинь мне топор, — кричу я в лицо смертяку.