— Только не ври!

И Иван запнулся на мгновенье, потому что она, — эта избалованная жизнью мадам, — на этот раз оказалась права, разница была.

— А что ты хочешь, — сказал он тогда, — если столько времени провести в плену у мафии. Где совершенно рабский первообщинный строй… Где человек приучается только к одному, бороться за свою выживаемость.

— Вот видишь…

— Это совсем другое… Я сейчас вспомнил, не то из Тургенева, не то из Некрасова, но ты все равно послушай:

И Иван торжествующе посмотрел на несколько озадаченную Машу.

— Про Музу, это лишнее, Муза здесь ни при чем, про нее можешь забыть, — а про крестьянку молодую, это про Мишку.

— Ты выучил его наизусть, потому что в школе вам задали выучить стихотворение Некрасова, и ты выбрал из сборника самое короткое, — горестно сказала Маша.

— Зато пробирает до костей, — сказал Иван. — И сейчас совершенно к месту… Чтобы объяснить тебе, где был Мишка, и что там с ним случалось… Конечно, он изменился, еще бы после такого, не измениться… Когда новобранец уходит на войну, и когда он возвращается с войны, — это совершенно два разных человека.

— Но он стал нравиться мне еще больше! — вдруг бросила ему Машка. И, даже, немного при этом, покраснела.

Иван уставился на нее во все глаза. Они у него сделались большие и круглые, как у совы.

— Ты хочешь сказать, — начал он медленно, как будто не веря тому, что говорит, — что тебе нравится, когда Мишка теряется, потому что он там всегда попадает в рабство, борется за свою выживаемость, кое-как выживает, и все это накладывает на него неизгладимый отпечаток… Ты хочешь сказать, что все эти страдания настолько обогащают его личность, что он начинает сильно отличаться от себя же, но предыдущего, — настолько, что начинает нравиться тебе еще большее… И, чтобы он понравился тебе еще больше, ты совершенно не против того, чтобы он потерялся еще разок, прошел там через все круги ада, — и у московского почтамта мы встретили совсем другого Мишку. С деревянной ногой и выбитым глазом… Которому ты тут же прыгнешь на шею, и зарыдаешь от необыкновенного счастья?!. Какой же это — изощренный садизм!.. А ты, какая-то — изощреннейшая из эгоисток!

2.

— Ты не дал мне слова сказать, говоришь только ты. Балабол… Ты столько наговорил глупостей. И — гадостей.

— А как понимать тебя иначе? — гордо спросил Иван. — Что, разве есть другие варианты?

— Дело не во мне, дело в нем… Дело в том, что мужчине время от времени нужно ходить на охоту. Иначе, что же он за мужчина.

— Куда ходить? — нарочито спокойным тоном человека, не способного к удивлению, переспросил Иван.

— Я плохо помню своего папу. Но помню, он все время куда-то исчезал. Так что я помню его какими-то кусками, похожими на фотографии… Но помню, что тогда, когда была совсем маленькой, считала, что так оно и должно быть. Что по-другому никогда с отцами не бывает. Что отцы, это такие высшие, большие и добрые существа, — которые бывают не всегда, а только приходят к тебе время от времени, как праздник… Самый лучший праздник на свете.

— Правильно говорят, до трех лет в человеке закладываются все комплексы. Которые потом создают его характер… Если бы моих родителей взорвали, когда мне не было трех лет, то я, по-твоему, считал бы, что под людей, которые мне нравятся, нужно всегда подкладывать бомбы?.