Каждый раз, когда очередная башенка рассыпалась, Маша отвлекалась на звук, и говорила:

— Иван, перестань маяться дурью.

Можно подумать, она занималась делом. Сидела напротив Ивана и смотрела в окно. За которым ничего интересного не было, — телеграфные столбы, и лес за ними. Час назад — лес, два часа назад, — лес, вообще, один лес, и больше ничего.

Поезд тащился еле-еле, протащится километров пять, и встанет. Постоит немного, и опять протащится километров пять.

Они проснулись с рассветом, от скрипящего звука тормозов и тишины замершего состава. Решили сначала, что какая-то станция, но и слева и справа от вагонов стеной стояли деревья. Даже путь не раздваивался, просто остановились на рельсах и стояли.

Иван пошел на разведку, узнавать, в чем дело, и вернулся через несколько минут, как всегда, полный оптимизма.

— Кипяток уже поставили, скоро будем завтракать, а почему стоим, — никто не знает. Но никто не удивляется, — в этих местах никакого расписания уже не бывает, как приедем, так и приедем.

Вообще, в вагоне пассажиров было мало, несколько купе стояли совсем свободными.

Шел второй день, как Михаил отстал от поезда, а они все ехали. Ехали-ехали и никак не могли доехать до Казани, где, если по расписанию, должны были оказаться сегодня в одиннадцать шестнадцать.

Но если делать в час километров по двадцать, вместо семидесяти, а потом вообще останавливаться, то, спрашивается, куда можно приехать, и, главное, — когда?

Сначала, когда поезд тронулся, а Мишки все не было, они решили, что он заскочил на ходу в чужой вагон, и сейчас пробирается к ним тамбурами, увешенный пакетами с хлебом и колбасой, и с глазированными сырками, которые попросила посмотреть для нее Маша.

Но время шло, дверь не открывалась, — Иван два раза ходил по вагонному коридору, заглядывал в пустующие туалеты, открыв дверь между вагонами, смотрел, как трутся на ходу половые железки. Все было бесполезно. Время шло, а Мишки нигде не было.

Тогда он вернулся в купе и мужественно сказал Машке, чтобы не темнить по-напрасному:

— Опять.

Вообще-то, если честно, он ожидал, что будет, как в прошлый раз, — она тут же перестанет питаться, начнет худеть и бродить по вагону, как сомнамбула. Ну, может, разобьет оконное стекло, если сначала впадет в ярость. Но потом все равно успокоится, и станет вести себя, словно тень на стене.

Поэтому, не дожидаясь реакции, на свое предположение, Иван горделиво приосанился, задрал повыше голову, выставил одну ногу вперед, и сказал:

— Я — умный.

И посмотрел на Машку, ожидая ответного комплимента.

Она же взглянула на него с некоторым недоумением. Это главное, с недоумением, — а не отсутствующим взглядом смертельно раненой птицы.

— Очень умный, — сказал Иван.

И он сделал потрясающую паузу, на которую способны лишь профессиональные, да, вдобавок, еще и талантливые, актеры.

Настоящая пауза, это такой небольшой промежуток времени, рассчитанный на эмоциональное состояние человека, для которого она предназначена. Во время ее объект созревает, можно сказать, — доходит до кондиции. Она начинается, когда объект готов к процессу, и заканчивается, когда объект созрел. Но определить, где должно быть начало, а где конец, удается немногим. Иван определил.

— Я вас точно рассчитал, — сказал он торжествующе. — Я точно вычислил, с кем имею дело… Теперь только добраться до Москвы, а там прийти к главному почтамту. Где нас уже ждет Мишка, с колбасой и глазированными сырками.

— Это какой-то рок, — пожаловалась ему Маша, — все время теряться… Я уже начинаю привыкать.